Меррик

возможно, оценивала мою реакцию. Только много позже я понял, как нуждалась она в таких беседах, как не терпелось ей поговорить о том, чему ее учили, о том, что она слышала и думала сама.
– Но почему вы так добры ко мне? – спросила она, пристально, но без вражды вглядываясь в мое лицо. – Священники и монахини обязаны совершать добрые дела. Поэтому они приходят к нам, приносят еду и одежду. Ну а вы? Что заставляет вас так поступать? Почему вы привезли меня в этот дом и даже выделили отдельную комнату? Почему позволяете делать все, что мне захочется? Я всю субботу листала журналы и слушала радио. Почему вы кормите меня и приучаете носить обувь?
– Дитя мое, – вмешался Эрон, – наш орден почти ровесник Римской церкви. Он такой же древний, как те ордена, к которым принадлежат священники и сестры-монахини, заботившиеся о вас. Пожалуй, даже старше, чем большинство из них.
Но девочка продолжала смотреть на меня, ожидая объяснений.
– У нас есть свои принципы и традиции, – сказал я. – Зло, жадность, безнравственность и своекорыстие встречаются в жизни часто. А вот любовь нынче большая редкость. Мы предпочитаем относиться к людям с любовью.
И снова я испытал радость и гордость за всех нас: за нашу целеустремленность и преданность делу, за то, что вот уже более тысячи лет нерушимая Таламаска заботится об изгоях, предоставляет кров чародеям и провидцам, спасает ведьм от пламени костров и протягивает руку даже скитающимся призракам – да, не нашедшим упокоения бесплотным духам, которых другие боятся.
– Но эти маленькие сокровища – наследие твоей семьи, – поспешил я объяснить. – Они имеют для нас значение, потому что важны для тебя. И они навсегда останутся твоими.
Девочка закивала. Значит, я все правильно сказал.
– Мистер Тальбот, – рассудительным тоном произнесла она, – мое призвание – ведьмовство, и это главное мое достоинство. Но и от семейной истории меня нельзя отделить.
Личико ее на миг оживилось, и промелькнувшее на нем воодушевление доставило мне истинное удовольствие.
Но что я сделал теперь, спустя двадцать лет? Я бросился искать Меррик, а когда обнаружил, что ее старый дом в Новом Орлеане заброшен, отправился в Оук-Хейвен, где, как древний вампир из дешевого романа, принялся бродить по широким террасам особняка и потом долго смотрел в окна погруженной в темноту спальни, пока Меррик в конце концов не села в кровати и не произнесла мое имя.
Я понимал, что доставляю ей неприятности, и меня это беспокоило. Но объяснение было простым: я нуждался в ней, я скучал по ней и действовал как последний эгоист.
Всего лишь неделю тому назад я отправил ей письмо, написанное в моем городском доме на Рю-Рояль. Надо заметить, что, несмотря на перемены в судьбе, почерк мой остался прежним.

«Дорогая Меррик!
Да, за окном своей комнаты ты видела именно меня. Поверь, у меня и в мыслях не было пугать тебя, я хотел лишь умерить собственные муки, найти утешение в том, что вижу тебя и будто бы служу тебе ангелом-хранителем. Так что прости, если сможешь, что я слонялся под твоим окном едва ли не всю ночь.
Моя душа взывает к твоей с одной просьбой. В письме не могу написать, какой именно. Пожалуйста, назначь мне встречу в каком-нибудь людном месте, где ты будешь чувствовать себя в безопасности. Выбери сама и направь ответ на этот номер почтового ящика. Я не замедлю откликнуться. Меррик, прости меня. Если ты попросишь разрешения на встречу со мной у старшин или Верховного главы ордена, они его, скорее всего, не дадут. Прошу, прежде чем предпринять такой шаг, позволь поговорить с тобой хотя бы несколько минут.
Твой вечный друг в Таламаске
Дэвид Тальбот».