Мертвое море

Возможно, они боялись, что если шелохнутся, эта гигантская медуза почувствует это, поймет, где они находятся, и опутает их своими влажными щупальцами. Джордж решил последовать их примеру и замер на месте, несмотря на то, что каждый мускул и каждое нервное окончание гудели, словно высоковольтные провода.
            Они сидели и ждали, а туман кружился и сгущался, рождался светящимися шлейфами и сверкающими завесами, умирал в собственных объятьях и рождался снова. От водорослей и болотной воды поднимался пар. Гигантская кошмарная медуза окружила плот с тремя ледяными скульптурами на борту, словно заросли ламинарий пятицентовую монетку.
            Тяжелое, свинцовое молчание было нарушено Сольцем.
            Он застонал и с клекотом втянул в себя воздух. Чмокнув пересохшими губами, раскрыл рот. Его лицо было покрыто каплями пота, а незабинтованный глаз остекленел и покрылся белой пленкой.
            — Воды, — прохрипел он. — Мне нужно… воды… нужно воды… пить… воды…
            Джордж знал, что парень болен, и все же ему отчаянно захотелось заткнуть ему рот кляпом. Потому что повторяющийся, глухой звук его голоса привлек внимание медузы. Ее щупальца завибрировали, словно услышали его. По краю ее купола веером росли бесцветные жгутики, похожие на разваренные макароны. Раньше они висели, слабо покачиваясь, словно морская трава, а теперь извивались и подрагивали. Возможно, медуза не слышала, а улавливала вибрацию, вызванную звуком голоса.
            Кушинг шевельнулся, и полдюжины щупалец дернулись, словно от испуга.
            — Сиди тихо, — шикнул на него Гослинг. — Оно знает, что мы рядом, но не знает, где именно…
            Сольц зашевелился. Его затрясло, и водонепроницаемое одеяло сползло к коленям. Он находился в носовой части плота, и щупальца твари были в нескольких дюймах от него.
            От его движения щупальца затрепетали. Они изменили цвет от пшеничного до ярко-желтого. Большинство из них неподвижно лежали в воде, но дюжина находящихся над поверхностью начала лениво сворачиваться в клубки, как питоны. Не только щупальца изменили цвет, но и сам купол тоже. На первый взгляд, он показался Джорджу каким-то ненастоящим, и напоминал желе, вывалившееся из формочки. Прозрачная студенистая масса идеально круглой формы, с виду такая глубокая, что в ней можно было утонуть. Покрытая резиновой мембраной, похожей на целлофан, залитый кулинарным спреем. Теперь она тоже меняла цвет. От густого фиолетового до ярко-розового, затем до алого, оранжевого и индиго… словно разлитый на воде бензин.
            — Чего это оно? — шепотом спросил Джордж.
            — Хроматофоры, — так же тихо ответил Кушинг. — Пигментные клетки… оно может либо управлять своим пигментом, либо реагирует на перепады настроения, как кальмар…
            Но Джордж не был в этом уверен.
            Его посещали безумные мысли — что если оно отвечало на их голоса? На те слабые вибрации, вызываемые ими? Купол изменял цвет, лишь когда они говорили. А что если оно… господи, что если оно разумное, и пытается общаться?
            Страшнее этого он ничего не мог себе представить. Тупой мерзкий хищник был намного предпочтительнее хищника разумного. Потому что если он разумен, это лишь вопрос времени, когда он поймет, как добраться до них.
            А это плохо. Джорджу казалось, что худшее уже позади… гигантский угорь, атаковавший плот, безумная манта-летучая мышь… но чтобы такое… Одно дело, когда ты можешь сопротивляться, неважно, насколько омерзителен твой противник. Но просто сидеть, ждать и беспомощно гадать, пока твой разум крутится волчком, показывая тебе твою смерть во всех отвратительных подробностях… да, это было действительно плохо. Так плохо, будто у тебя вырвали кишки через рот, и не осталось ничего, кроме гулкой пустоты, как внутри барабана.
            Кто-то должен что-то сделать, — подумал Джордж, иначе я сломаюсь, вот увидите.
            Возможно, он был уже на грани. Возможно, все они были на грани, но Джордж держался изо всех сил. Он испытывал робость и тошноту. Ему было страшно. Очень страшно. А как иначе? Ждать в туманной тишине, словно смертник перед казнью. Сжавшись в напряженный, готовый взорваться комок. А в глубине души испытывая первобытное желание бороться, даже при том, что сама мысль о драке казалась абсурдной. Против существа таких размеров не было шансов на победу… И все же сидящий внутри первобытный человек говорил, что лучше умереть, сражаясь, рубя и кромсая, с привкусом крови во рту, чем покорно принять смерть. Просто сидя и пассивно ожидая конца. И Джордж