Мертвое море

воздуха. Но тот не был пригоден для дыхания. Это было все равно, что дышать ртом, набитым заплесневелыми водорослями. Воздух стал либо слишком тяжелым, либо слишком разреженным. Он был влажным и одновременно сухим, источал тошнотворный запах, болезненный и прогорклый.
            Голова у Гослинга кружилась от безумных огней и визжащего белого шума. В черепе эхом отдавался стук тысячи крыльев. Он все нарастал, и Гослинг чувствовал, что голова может в любой момент взорваться.
            А потом Гослинг снова начал дышать, жадно ловя ртом воздух. Зловоние осталось в памяти. Он лежал у двери рубки, пока стук в голове не утих.
            Он не знал, что произошло.
            Но мысленно назвал это наихудшим сценарием.
13

            — Что за дерьмо? — выругался Сакс, выбравшись на палубу несколько минут спустя. Он пару секунд смотрел на туман, затем схватил Гослинга за плечо и развернул к себе.
            — Эй, ты. Я с тобой разговариваю, мистер. Что это за дерьмо?
            Гослинг сбросил его руку с плеча.
            — Не знаю.
            — Что значит, не знаешь? Что-то не в порядке с системой вентиляции. У меня там внизу парни отрубаются и блюют.
            — Это все туман, — сказал Гослинг, а потом, словно поняв, как абсурдно это звучит, добавил, — Я проверю.
            — Ты уж проверь, черт побери.
            Когда Гослинг ушел, Сакс уставился на клубящийся туман, спрашивая себя, что за идиоты завели их в это месиво. Туман был таким густым, что на корабле уже в трех футах ничего не было видно. И он был повсюду. Плотная, облачная, бледно-желтая масса. Никогда в жизни Сакс не видел ничего подобного. Туман можно было буквально черпать рукой и складывать в банку. Но это не самое худшее. Хуже всего было то, что он выглядел каким-то пустым, нейтральным. Каким-то несуществующим. Словно они застряли посреди небытия, потерялись в статическом шуме телеэкрана. Даже корабль, казалось, не двигался, хотя было слышно, как работают двигатели, а нос рассекает воду.
            Чертовы сухопутные матросы, — выругался про себя Сакс.
            Еще больше людей стекалось на палубу. К команде Сакса присоединился экипаж корабля. У всех был какой-то нездоровый вид. Некоторых вели под руки товарищи. Один из машинистов не выдержал, и его вырвало на палубу. Творился полный бардак. Из открытых люков исходил удушливый, едкий запах.
            — Сакс, — сказал Фабрини, вытирая руки о джинсы, словно они были в чем-то липком. — Что это? — Что стряслось?
            — Не знаю. Может, система вентиляции накрылась. Или двигатели засорились чем-то.
            Один из матросов покачал головой.
            — Это невозможно, мистер. От турбин так не пахнет.
            Другой матрос вытер тряпкой желтое лицо.
            — Он прав.
            — Ладно, Эйнштейн, — сказал Сакс, — что тогда?
            Никто не ответил.
            — Что-то тут не так, — сказал, поеживаясь, Менхаус. — Это не от двигателей, и вы все это знаете. Понюхайте. Этот туман пахнет… пахнет чем-то мертвым. Что-то с ним не так.
            — Тебя кто-то спрашивал? — рявкнул Сакс.
            Именно в этот момент кто-то закричал.
            Все тут же замолчали.
            Все споры и жалобы резко затихли. Крик доносился откуда-то с кормы, из лабиринта машин и контейнеров, привязанных к спардеку. Но из-за тумана очень сложно было сказать, откуда именно. Все повернулись, изготовившись пойти, разобраться, в чем дело… но на этом все и кончилось. Потому что никто не пошелохнулся. Все просто стояли с бледными лицами и поджатыми губами. Все хотели знать, что происходит, но никто не хотел первым бросаться в туман. Может, все из-за силы крика, который был больше, чем просто крик. Скорее визг медленно поджариваемого на углях человека. Такого громкого и пронзительного звука они никогда раньше не слышали.
            Так мог кричать только сумасшедший.
            — Господи, — сказал Сакс. — Лучше мы…
            Крик перешел в какие-то болезные поскуливания, и из мрака внезапно появился издававший их парень. Это был один из палубных матросов. Он был весь мокрый, в спавших до бедер резиновых вейдерсах. Его джинсовый фартук был залит спереди чем-то красным и блестящим, и матрос отчаянно царапал его ногтями. Его лицо превратилось в жуткую, серую маску, все отшатнулись от него прочь.
            — Уберите это с меня, уберите это с меня, уберите это с меня! — выл он, ковыляя по палубе и оставляя за собой кровавый след. — О БОЖЕ БОЖЕ БОООЖЕЕ ОНО ВО МНЕ