Мертвое море

ему с трудом.
            Люди в шлюпке знали, что происходит с ним.
            Знали, что тварь не то чтобы поедает его, высасывает кровь и отделяет мясо от костей… хотя, в сущности, именно это и происходило, только не так, как они понимали. Ибо Кук поглощался и переваривался этими волосами, растворяясь и усваиваясь в общей массе данного кошмара. В любом другом месте эту тварь можно было прикончить метлой и смахнуть в мусорное ведро, но здесь было все иначе.
            Она медленно покачивалась из стороны в сторону, словно пьяная. Увидев это, Сакс понял, что это недобрый знак. Ибо если б тварь была сыта, она бы вернулась под воду.
Вытянув вперед конечности, она уперлась ими в края шлюпки. Все те тонкие жилистые усики начали извиваться, скручиваться и вытягиваться в стороны как тогда, когда она впервые увидела… или почуяла… Кука. Шелестящие отростки протянулись от твари и, опутав нос, стали распространяться по лодке в поисках нового мяса.
            И Сакс поймал себя на мысли, что эти волосы были не просто телесным покровом, а, возможно, основными придатками и органами чувств… мышечными и нервными волокнами. Органами вкуса, обоняния и пищеварения.
            Менхаус попытался перелезть через борт, и Сакс хлопнул его по уху.
            — Дай мне керосиновую лампу и сигнальный факел, — сказал он очень тихо, глядя, как волосы уверенно ползут вперед. Шевелящимся ковром они двигались в их направлении.  Уже покрыв носовое сидение, продолжали приближаться. Приливной волной извивающихся, живых волос.
            Фабрини сунул одну из ламп Саксу в руки. Тот разбил ее об одно из средних сидений, в двух шагах от наступающих усиков, и плеснул керосин на приближающуюся орду. Зажег сигнальный факел, и ярко-красный язык пламени осветил лодку и неоном отразился от тумана. Тварь не знала огня. У нее не было зрения как такового, но Сакс готов был поспорить, что она имела нервные окончания. Он бросил факел на пропитанные керосином волокна, и те взорвались фонтаном пламени, вспыхнули, как сухая труха. Языки огня метнулись к телу твари.
            Она дико забилась, обманутая легкой добычей. У нее был рот или что-то вроде, поскольку она стала издавать высокий, пронзительный звук, как умирающее насекомое. Такой, какой издает паук, раздавленный вашим ботинком. Она попятилась, объятая огнем и дымом, наполняя воздух тошнотворным, едким смрадом.
            И с шипением и паром ушла под воду.
            Но она никуда не делась. Ее горб остался над поверхностью.
            — Что теперь? — спросил Менхаус. — О, Господи, что теперь?
            — Тушите огонь, — скомандовал Сакс.
            Фабрини и Крайчек принялись плескать воду на умирающие лепестки пламени, а Менхаус схватил факел, который успел прожечь в корпусе шлюпки дыру.
            Горб зашевелился, завибрировал, задрожал, и высунулся из воды дюйма на три-четыре. Он начал растягиваться, внезапно разделился надвое, и половинки стали распадаться на части с влажным, рвущимся звуком.
            — О, что, черт возьми, она делает? — воскликнул Фабрини.
            Крайчек облизнул пересохшие губы.
            — Думаю… думаю, она разделяется.
            Так оно и было. Простое деление, бесполое размножение. Она делилась надвое, как простейшее животное. Половинки продолжали удаляться друг от друга, бешено вибрируя. Их соединяли пряди желто-розовой ткани. При делении генетического материала клеточная оболочка рвалась и образовывалась вновь. Вода вокруг заполнилась струями белой, похожей на сперму жидкости. Затем деление завершилось, и получилось два горба. Ни один не шевелился.
            Менхауса вырвало за борт.
            — Кажется, она уснула… — произнес Крайчек, — Нам нужно убираться отсюда, пока это возможно.
            Саксу эта мысль понравилась. Он раздал всем весла.
            — Теперь гребите, сукины дети, — скомандовал он. — Гребите изо всех сил…
6

            После нескольких часов угроз тьма, наконец, пришла.
            Она родилась в холодных недрах моря и в черных, безмолвных утробах брошенных кораблей. Хлынула наружу паутиной теней, заполняя все на своем пути и сливаясь в черную как смоль пелену. Накрывала собой корабельное кладбище, поглощая даже сам туман. Единственным намеком на свет была та грязная, красноватая дымка от большей из лун.
            — Интересно, как долго это продлится? — Спросил Кушинг Джорджа.
            Они стояли на входном трапе с одной из найденных ламп, пока Маркс и Гослинг проверяли