Месть в законе

бригадиру и другу и прервать затянувшееся удовольствие только потому, что ему, видите ли, неудобно вести машину. Ехал себе и ехал, замечая, впрочем, что в штанах стало тесно. Молния на ширинке вот-вот грозилась разойтись.
Андрей же, как только искусительница поменяла позу, ураганом налетел на нее сзади. Она кричала и стонала, пыталась пронзить длинными ногтями кожаную обшивку дивана и за нее же хваталась зубами, норовя выдрать клок. А Таганка все продолжал импульсивные, напористые движения, напрочь позабыв о нежной женской натуре. Но ей это нравилось. Она любила в мужчинах напористость и дерзость, опасно граничащие с грубостью и жестокостью. Каждое глубокое и плотное проникновение этого дикого буйвола все ближе подталкивало ее к желанной пропасти умопомрачительного оргазма. Африканская кровь, бушующая в ее жилах, требовала мужской силы, животного натиска. Только сильному здоровому мужику с повадками хищника и уверенному в своей власти над женщиной она подчинялась с наслаждением, умирая и вновь рождаясь в бушующем шторме первобытной похоти.
— Дай!!! — орала она безумным голосом. — Дай еще!!! Ха-а-а-ачу-у-у-у! Кусай меня!!! — И этот крик переходил в надрыв, напоминал грохочущий камнепад, обрушивающийся в низину.
Потом она молниеносно извернулась и, оказавшись к Андрею лицом, сама обеими руками втолкнула его в себя. Бедра ее задергались в конвульсиях, рот непроизвольно широко открылся, полные счастливых слез глаза полыхнули невиданной вспышкой. Она тщетно облизывала языком иссушенные и покусанные в кровь губы, своими же руками терзала до предела возбудившуюся шоколадного цвета грудь и с каждым встречным движением Таганки, обезумев, всхлипывая, выдыхала из себя, словно последний раз в жизни:
— Да! Да! Да! Еще!!! Еще!!! Да-а-а-а-а!!! — И кусала его, не жалея. И впивалась в его кожу ногтями, продирая в ней тонкие борозды.
Они с Андреем взорвались одновременно, утолив страсть, секунда в секунду ухнули в бездну удовлетворенных страстей. И так же одновременно затихли на заднем диване «мерседеса».
Лишь через несколько минут Сергей Лопатин позволил себе взглянуть в зеркало заднего вида. Путана-шоколадка и Таганка, обнявшись, спали.

И хочется, и колется, говорят в иных ситуациях. А еще говорят: и рыбку съесть, и в лодку сесть. Или, к примеру, на елку влезть и смокинг не ободрать.
А еще некоторых, которые нетерпеливые, подкалывают: курочка в гнезде, яичко в… курочке, а он уже со сковородкой бежит.
Вообще, много чего говорят. Кто-то говорит, а кто-то и страдает. Вот, допустим, капитан милиции Горбушкин. Уж его-то страданиям в последнее время было ну просто никак не уняться.
Какие только хитроумные средства не опробовал Севостьян Иванович, чтобы унять смятение души и сердечную тревогу — и водку пил стаканами, и «бормотуху» бутылками, и даже мутный самогон прямо из трехлитровой банки лакал! — все без толку. Не помогало. Напрасно ему люди говорили: выпей — полегчает. Не легчало. Становилось только хуже.
Готовясь к серьезному жизненному испытанию, коим он считал поимку Таганцева, Севостьян Иванович уже второй день не выходил на работу. Как-никак, на руках было командировочное удостоверение. Разумеется, «липовое», выданное полковником Лозовым исключительно для обеспечения алиби Горбушкину сотоварищи. Случись что, верные люди в Москве могут подтвердить, что капитан с группой подчиненных в нужное время находился не в Питере, а в столице нашей Родины на курсах повышения квалификации.
Таким образом, капитан мог позволить себе не появляться в расположении роты патрульно-постовой службы, как будто бы на законном основании.
Сидя на кухне своей коммунальной квартиры, Севостьян Иванович опрокинул в себя очередной стакан «горючего» и занюхал развешанными тут же на бельевых веревках только что выстиранными ситцевыми