Месть в законе

простынями соседки бабы Груши. Аграфена Самсоновна всегда сушила выстиранное белье на кухне. А Горбушкин, выпивая, всегда им занюхивал, разумно экономя средства семейного бюджета и не расходуя их без надобности на закуску.
В своей комнате пить он не любил. Жена запросто могла покуситься на припасенные для расслабона винно-водочные изделия. Тетка она была в смысле алкоголя закаленная и легко приговаривала литр сорокаградусной водчонки, практически не пьянея. Развозить ее начинало только после пятого-шестого стакана. На такую добра не напасешься. Так что пил Горбушкин в гордом одиночестве, на всякий случай, заныкав предусмотрительно тару со спиртным в укромную нишу за батареей парового отопления. Нальет себе стаканчик, хлопнет, простыней занюхает и — порядок. А бутылку или банку — снова за радиатор.
Вот и сейчас — буль-буль-буль! — потекла родимая из поллитровки в граненник.
— Ах ты, урод тряпочный… — Как гром среди ясного неба прозвучал в кухне голос супруги. Но, справедливости ради, надо заметить, что фразу эту она произнесла без надрыва, как само собой разумеющееся. Тембр голоса был у нее достаточно ровный, хорошо поставленный, но лишенный всяческих эмоций. Вроде, как и не упрекнула мужа вовсе, а просто мыслила вслух, констатируя факты. — Без меня опохмеляешься? Совесть бы поимел, рожа твоя ментовская.
Ну кто ее звал, спрашивается? Теперь, пока все до донышка не вылакает, не уберется отсюда.
— Ладно, хмыренок, наливай, не жадничай, — сказала уже как-то совсем ласково.
Она присела на деревянный табурет и выставила перед собой стограммовую стопку.
Деваться Севостьяну Ивановичу было некуда. Пришлось наливать.
Нет, благоверную свою он любил, дурного про это никто не вымолвит. И были они, можно сказать, молодоженами. Вместе стали жить всего полтора года назад, после того, как познакомились на железнодорожном вокзале.
История произошла прямо-таки романтическая, в лучших традициях мексиканских сопливо-слезливых сериалов.
Капитан Горбушкин заехал тогда к своему приятелю в отдел транспортной милиции. Дела были неотложные. Транспортники задержали тогда, в общем-то, шпану, заезжего наркокурьера с небольшой партией опиумного мака, а патрульные Горбушкина по наводке прихватили на улице связного с деньгами.
Первым делом, нужно было определиться, как делить между собой добычу. Деньги пополам — это понятно. А порядок реализации маковой соломки по мелким сбытчикам — штука тонкая и хлопотная. Тут главное, чтобы ни транспортники, ни «пэпээсники» не оказались в дураках и не «кинули» друг друга в части мелкооптовых цен на «дурь».
Переговорив по сути злободневных вопросов, Севостьян Иванович уже покидал линейный отдел милиции, проходя мимо так называемых «обезьянников» — камер содержания временно задержанных лиц. Вот тут и заметил ее — необыкновенной красоты женщину, хотя и в лохмотьях, и растрепанную, и без следов хоть какой-нибудь краски на усталом и бледном лице. Сидела она на деревянной прикрученной к полу лавке, в стороне от разнузданных путан и смердящих бомжих. В разговоры не встревала, держалась как-то по-особому, гордо что ли, независимо, невзирая на незавидное свое положение.
Другая бы сжалась в комочек, теребила бы нервно юбку. А эта — нет. Осанка была прямой, плечи развернуты, подбородок приподнят. И взгляд не потерянный, а прямой, ясный, пронзительный даже. Ух, как она взглянула на остановившегося по ту сторону решетки капитана Горбушкина! Огонь, да и только.
Что называется, породу сразу видать.
— Кто такая? — спросил Севостьян Иванович у своего товарища.
— А, никто, — тот вяло отмахнулся. — Сняли с поезда без билета и документов. На шалаву не похожа. Не воровка и не мошенница — точно, я этих за версту определяю. Пусть посидит до вечера. — И хмыкнул как-то многозначительно.
— А вечером — что? — поинтересовался Горбушкин.
— А сам не знаешь? — лицо товарища расплылось в сальной улыбке. — Подмоем чуток и под водочку по кругу пустим. Не пропадать же такому добру!
Может, капитан Горбушкин и не отреагировал бы на слова приятеля: в первый раз, что ли, менты девкам «субботник» устраивают! Но больно уж эта в душу запала.
— Слышь, давай, так сделаем: ты забираешь мою долю с мака взамен на эту телку. Годится?
Сумма ему причиталась хоть и не космическая, но довольно внушительная. А потому ударили по рукам.
В этот же день Севостьян Иванович привез женщину к себе домой. Вначале думал побаловаться и выгнать к чертям свинячьим. Да попробовав раз, оторваться уже не смог. Так и прижилась она у него в коммуналке.
Позже