Месть в законе

эхо, спрашивал Рыбин.
— Это и фамилия, и воровское прозвище. Из молодых да ранних. Дерзок. Амбициозен. Метит занять место Чугуна.
И ведь снова! Опять она видит все в точности, ровно так, как происходило на самом деле! Может, она и не спит вовсе?
— За Чугуна — отдельное тебе спасибо. Вовремя сработала. Могло ведь произойти непоправимое. Теперь вернемся к Таганцеву. Делай со своей стороны что хочешь, но, чтоб их отношения с Погодиным, мягко говоря, изжили себя. Андрей Аркадьевич должен в конце концов увидеть в губернаторе края если не врага, то серьезную помеху на своем пути. Хватит этим двум гаврикам дружбу водить. Одного из них следует технично убрать, другого — оставить и даже возвысить.
— Кого убрать, кого возвысить?
— Убрать, естественно, Погодина. Ну может, не физически, а в ином смысле. Отстранить, например, от дел, чтобы Таганцев принял на себя весь край.
— И это — конечная цель?
— Конечной цели даже Харитонов не знает. Там ведь, в Кремле, люди умные сидят. Они секреты хранить умеют. А наше дело — выполнять команды.
— Как я устала! — вздохнула Настя. — Как я ненавижу свою работу, презираю себя! Иногда я даже Таганцева убить готова.
— И убьешь, если понадобится, — без каких-либо особых эмоций произнес Рыбин. Теперь и он казался плоским и белым. Только вот руки его… Словно их по локти обмакнули в ванну с густой горячей кровью.
— Конечно, убью, — просто согласилась с ним Настя.
Интонация ее голоса не выражала вообще ничего. Глаза были пустыми. На лице не дрогнул ни один мускул.
— Сегодня ночью я сказала ему, что беременна, — сообщила она, не глядя на Захара Матвеевича.
— И что, это правда?!
— Нет, конечно, — выдохнула она. — Но надо же его в такой ответственный момент посильнее к себе привязать! Вы же сами говорили, что он может с крючка сорваться. С этого — не сорвется. Он потом до утра уснуть не мог. Дурачок! Плакать готов был от счастья.
— А что потом? — спросил Рыбин. — Пройдет время и очень скоро выяснится, что беременность твоя — липа. Как выкрутишься?
— Навру чего-нибудь про выкидыш… Придумаю что-то.
— Анастасия! Ты — страшное чудовище! — высказался Рыбин.
— Это комплимент? — Она повернула к нему лицо. В голосе и глазах был вызов.
— Считай, что да.
— Не-е-е-е!!! — во весь голос закричала Настя, подскочив на кровати и тяжело, загнанно дыша. — Я не чудовище!!!
Вновь залившись слезами, огляделась вокруг. Не было рядом никакого Рыбина. И Таганцева тоже не было. Была ветхая бедно обставленная коммунальная комната и она, счастливая жена капитана милиции Горбушкина. Правда, от такого счастья хотелось повеситься.
Вставая с кровати, Настя споткнулась о валяющуюся на полу пустую бутылку. Пнула ее ногой, пошла к платяному шкафу. Достала оттуда длинный и узкий кожаный ремень, соорудила петлю. Накинула ее себе на шею. Туго затянула. Дернула за свободный конец. Еще дернула. Рыдания вырвались у нее из груди. Упав прямо на пол, она еще долго содрогалась в истерике, во весь голос, проклиная свою жизнь и прося у Господа прощения и пощады.
Было ли это раскаянием? Во всяком случае, в ту минуту Насте казалось, что вся ее недолгая жизнь прожита напрасно, а впереди не светит ничегошеньки хорошего.
— Тебя зовут-то как, шоколадка? — Андрей подал стакан апельсинового сока чернокожей счастливице, спасенной от пуль в загородном доме, где братва Таганки расстреляла пацанов из Сибири. Сам устроился рядом — в шезлонге, раскинутом на крутом берегу реки Вуоксы.
— Мэри, — томно представилась девица.
— Ладно гнать! — не поверил Таганцев. — Это ты лохам на Староневском так называться будешь.
— А я и не гоню! — обиделась смуглолицая крошка. — И на Староневском не стояла сроду! Там одни шлюхи дешевые!
— Не понял! — Андрей от удивления чуть было не проглотил свой сок вместе с тонкой пластиковой трубочкой. — Там, значит, шлюхи. А ты — кто? — Ни к чему не обязывающая трепотня забавляла его.
— Я — путана! — гордо заявила она.
— Милое дитя Патриса Лумумбы! — расхохотался Таганцев. — Сколько бы ишак ни говорил, что он — конь, его все равно выдают уши! Эй, Серега! — окликнул он Кнута, который не захотел загорать и сидел на широком пледе, разостланном в тени раскидистого дерева. — Ты слышал? Она, оказывается, путана!
— А мне по фигу, как она называется. — Лопатину был неинтересен этот разговор. Он мирно пил пиво из трехлитрового бочонка и всеми легкими блаженно вдыхал чистейший воздух карельских лесов. — «Путана», кстати, с английского переводится как «шлюха». И не фиг тут из себя целку-невидимку