Месть в законе

Кнут же, повинуясь бандитской моде, предпочитал итальянский двадцатисемизарядный ствол «беретта». Игрушка дорогостоящая, по сравнению с «макаром» громоздкая, но имела колоссальную начальную скорость полета пули, наиболее прямую баллистическую траекторию и, значит, убойную силу.
Увидев, как братва передернула затворы «пушек», Маша взвизгнула и спряталась за поваленный толстый ствол дерева. Сообразительная.
Кочан плавно открыл дверцу «проходимца» и медленно выбрался из него наружу, предварительно вытягивая перед собой пустые руки и показывая, таким образом, что явился сюда без оружия.
— Пацаны! — выкрикнул он, не делая резких движений. — Я пустой, не стреляйте!
— Топай сюда ровно и не споткнись, — не то приказал, не то посоветовал ему Кнут.
Пустые руки Кочана ни о чем не свидетельствовали. Мишаня славился среди братвы тем, что стрелял неожиданно и без промаха. К тому же, прицельно метал ножи на расстояние до пятнадцати метров и имел черный пояс по карате в весовой категории до восьмидесяти пяти килограммов. Бычара был конкретный — об башку легко разбивал бутылку, а ребром ладони ломал два кирпича. Говорят, еще мальчишкой, при Советском Союзе, пять лет жил в Москве и тренировался у самого Касьянова. Не у того, который был центровым паханом у Российского правительства. А у Касьяныча, как его называли ученики, мастера восточных единоборств, снявшегося в советском боевике «Пираты ХХ века» и успешно отсидевшего в тюрьме за свою любовь к спорту.
В армии Мишаня служил в воздушно-десантных войсках. В роте разведки Болградской (не путать с Белградом) парашютно-десантной дивизии, которая и по сей день дислоцируется на границе Молдовы и Украины.
А уже «дембельнувшись», отмечал в Москве 2-го августа День ВДВ. По традиции в парке культуры и отдыха имени пролетарского писателя Алексея Максимовича Горького. Как водится, напились с однополчанами. Как положено, передрались в хлам. Кто-то в драке бросил гранату. Не в людей. Отшвырнул далеко в сторону, чтоб напугать соперников по горячечной свалке.
Наехали менты — тогда уже было создано при МВД специальное подразделение — ОМОН. Повязали. На допросе опера пытались выбить из Капустина признание в том, что граната вроде как принадлежала ему. Ничего из этого не вышло. Тогда милиционеры, поднаторевшие за годы службы в деле добывания нужной информации, попробовали усадить Мишаню голой задницей на бутылку — есть такая невинная ментовская забава, весьма, между прочим, распространенная в среде наиболее продвинутых сыщиков, плевавших с высокой колокольни на каноны уголовно-процессуального кодекса.
Вступив с представителями законной власти в непримиримые противоречия, Капустин разбил бутылку о голову «следака», а оперативнику, присутствующему на допросе, всадил получившуюся «розочку» в живот.
Следователь надолго прописался в реанимации. Оперу повезло меньше. Он помер. А бывший десантник схлопотал по совокупности десять лет исправительно-трудовой колонии строгого режима.
Отсидев от звонка до звонка, в Москву не вернулся, тормознул в Новосибирске у «зоновского» кореша.
Короче, Миша Капустин подарком не был.
— С чем пришел, Кочан? — спросил Таганцев, направив на братка ствол пистолета.
Сделав еще несколько шагов, тот остановился, разумно посчитав, что подходить ближе не следует.
— Таганка! — заговорил Мишаня. — Твои люди косяков напороли — перемочили нашу братву. Есть основания?
— А ты кто такой, чтобы тут предъявы кидать?! — с гонором высказался Кнут.
— Погоди, — остановил его Андрей. — Основания есть, — ответил он Капустину. — Но перед кем я их должен высказывать? Перед тобой?
— Нет, — криво ухмыльнулся Капустин. — Передо мной не надо. Тебя Фергана зовет. С ним базар будет.
Действие принимало неожиданный сюжетный поворот. Фергана — «законник», или, как принято говорить в далеких от криминала кругах, вор в законе. Тот самый «авторитет», долгие годы страдающий туберкулезом, который повстречался Таганке еще в колымском лагере. Это его фраза — чтобы жить, надо убивать.
По всем раскладам выходило, что Кочан, узнав о гибели своих братков, сразу же рванул к Фергане искать у него защиты и справедливости. Теперь вор, коронованный еще во времена Хрущева, звал к себе на разбор Таганку. От таких предложений не отказываются.
— Ты че тут, в натуре, именами швыряешься?! — снова не по делу вспылил Кнут. — При чем здесь Фергана?! У нас, чисто, с Ферганой проблем не было!
— Заткнись, — приказал ему Таганцев. — Хорошо. — Это уже Мишане. — Говори — что, где, когда? Я буду.
— Ты