Место преступления — Москва

обвинение. Мы вынуждены задержать тебя на семьдесят два часа.
— Мне все равно, Игорь. Все равно. Я устал.
— Уведите его.
Звонков встал, как автомат, и пошел к дверям. И Корнеева поразила его совершенно равнодушная спина. Он шел как сломленный человек.
— А я думал, ты не решишься, — усмехнулся Коновалов, — я у прокурора постановление запас.
— Ты молодец, Коновалов, ты еще всеми нами покомандуешь.
— Игорь! Игорь! — донесся из коридора голос Звонкова.
Корнеев бросился к дверям.
В конце коридора два милиционера держали рвущегося Звонкова.
— Что, Женя?
— Я вспомнил, Игорь. Нас Толя Балин на улице Чаплыгина видел.
Кривенцов сидел в своем кабинете среди книжечек, фломастеров, календарей. Вымытый, стерильный, в рубашке с тугим крахмальным воротником.
Он посмотрел на вошедшего Корнеева, потер ладони и улыбнулся.
Нехорошая улыбка получилась у начальника отдела. Так улыбаются победители.
— Ты чего это, Корнеев, мешаешь людям, так сказать, убийцу ловить? Приятелей выгораживаешь?
— Попрошу обращаться ко мне на вы, как положено по инструкции.
Кривенцов откинулся в кресле, внимательно посмотрел на Корнеева.
— По инструкции, значит. Хорошо. Решением руководства я отстраняю вас от разработки по делу Желтухина. Идите. Вашими порочащими звание работника органов связями займется инспекция по личному составу.
В коридоре Корнеева догнал сотрудник НТО.
— Товарищ майор, мы проверили дактилоскопию убитого Желтухина.
— Что-нибудь есть?
— Не что-нибудь, а очень много.
— Не понял.
— А вы посмотрите. — Сотрудник раскрыл папку. — Желтухин — один из крупнейших уголовников. По архиву считалось, что он умер в Чите. Его настоящая фамилия Трунов.
— Вот это подарки, — засмеялся Корнеев, — с меня коньяк, ребята.
На столе перед Кафтановым лежали дело Желтухина-Трунова и рапорт Корнеева.
Он закончил читать бумагу, посмотрел на Игоря.
— Интересно. Считаешь Звонкова невиновным?
— Считаю.
— Что я тебе могу сказать. — Кафтанов потер ладонью щеку. — Снять тебя с этого дела распорядился Громов. Сегодня он уехал с нашей делегацией в Монголию. Будет через четыре дня. Они твои.
— Спасибо.
Зазвенел телефон.
— Кафтанов. Да… У меня… Даю.
Начальник протянул трубку Корнееву.
— Так… Понял… Спасибо, Борис.
Толя Балин сидел в комнате Логунова.
Увидев входящего Корнеева, он вскочил.
— Что с Женькой?
— Плохо, Толя. С кем ты его видел на улице Чаплыгина?
— С одной девицей. Она у нас в ресторане часто бывает.
— Как ее зовут?
— Вроде Лена.
— Найти ее можно?
— Попробуем. — Толик потянулся к телефону.
Кафтанов нажал кнопку селектора:
— Слушаю вас, Андрей Петрович.
— Соедините меня с начальником ЛУРа, срочно…
А Звонкова снова допрашивали. Та же троица. И так же угрожающе наклонялся Коновалов.
— Я не буду говорить. Ничего не буду говорить вам, — выкрикнул Женя.
На лестнице уже горел свет. За окном смеркалось.
Тихо гудел лифт, пробиваясь между этажами. Вот кабина остановилась. Лена увидела на площадке троих мужчин.
— Вы Лена?
— Предположим.
— А если точнее?
— А вы кто?
— А мы из МУРа. — Борис Логунов достал удостоверение. — Поедемте с нами…
— Ну а я-то здесь при чем? Меня попросили. Познакомься, покрути ему мозги и свидание назначь.
— А вы не спросили зачем?
— Спросила. А Слава сказал, разыграть его надо.
— Какой Слава?
— Ну Голубев, журналист.
— Вы его адрес знаете?
— Конечно.
Странная квартира была у Славы Голубева. Большая, трехкомнатная, но какая-то нежилая. Похожая на гостиницу.
Сегодня у него был ”катран”. То есть, говоря по-русски, карточный притон.
Для крупной игры собрались трое известных катал (картежников).
Игра шла в гостиной, а Слава подавал закуску и выпивку. Он сидел на кухне перед столом, заставленным бутылками и заваленным промасленными свертками, и слушал доносящиеся выкрики игроков.
— Банкую… На все… Не у фраеров… Карта не лошадь, к утру повезет…
Он сидел расслабленно и обреченно, слушая чужие, наглые голоса, звучавшие в его квартире
Коротко звякнул звонок.
Слава встал, пошел к двери.
— Кто?
— Телеграмма.
Как только он отпер замок, в квартиру вошли Корнеев и Логунов.
— Вы Голубев?
— Да. А вы кто?
— Мы из МУРа.
Слава побледнел, ноги стали чужими, и он прислонился к стене.
— Вы чего испугались, Голубев?