Место преступления

ужину. Я довольно долго созерцал эту загадочную картину, затем обошел кучу бумаг и взял руку за запястье, там, где у живых обычно бывает пульс. Пульс не прощупывался, хотя кисть была еще теплая и мягкая. Я потянул за нее, чтобы удостовериться, не является ли она фрагментом, оторванным от целого. Ворох не дрогнул, рука — тоже. Тогда я опустил кисть на место и невольно вытер ладонь о штаны.
С трудом подавив крик и порыв броситься наутек, я оглядел кабинет уже совсем другими глазами. Похоже, кто-то здесь основательно все перетряс: быть может, Халина застала злоумышленника за этим занятием, а может, наоборот, — как раз сопротивление Халины и привело к тому, что мирный обыватель, не получив желаемого, грохнул ее по голове, а потом завалил кипой бумаг. Впрочем, возможно, это была вовсе и не Халина, а другая женщина с тем же колечком, хотя повод для такой мистификации я бы посчитал психологической загадкой. Халина ждала дня своего триумфа, а стало быть, не имела причин прикидываться трупом или бежать на край света, переодевшись, к примеру, монахом-капуцином.
Я произвел беглый осмотр Халининого могильного кургана и пришел к выводу, что он сложен из запутанной переписки с налоговиками. Все скоросшиватели на ближайшем стеллаже были пусты — кому-то понадобилось немало потрудиться, чтобы вытащить оттуда почтовые карточки и завалить ими Халину. Оставалось надеяться, что «Шоу лжецов» не сокрыто в глубинных слоях — я отнюдь не собирался раскапывать курган до самого тела. Содержимое остальных папок осталось нетронутым: об этом свидетельствовал заметный невооруженным глазом слой пыли. Наконец я добрался до кошмарического секретера. В ящиках обнаружились машинописные рукописи с красноречивыми названиями: «Кровь и слюна», «Родимое болото», «Шиза», «Кобель и течка», обозначенные датой и местом их создания (второе в противоположность первому было всегда одно и то же). За этим нелепым предметом мебели, соответствовавшим представлению массового читателя о творце мелодрам, Халина изливала на бумагу желчь жизни, а пламенные романы строчила на здоровенном письменном столе, который больше подошел бы епископу или министру. Она вела двойную литературную жизнь: одну для прилавка, другую — в стол. Имела две фамилии. Может, и жизни у нее тоже было две? Интересно, которая из них послужила причиной ее смерти?
Я как раз держал в руках «Кобеля и течку», когда до меня донесся отчаянный вопль Розалии. Не успел я сделать и шага, как она опять завопила: «Робаль, поди сюда, быстро!» Раз уж она способна проорать связное предложение, то я не обязан впадать в панику. Я начал складывать «Кобеля и течку» и тут заметил под секретером обрывок черно-белой фотографии. С нее доверчиво улыбалась девушка лет шестнадцати, похожая на Халину, только очень красивая. Позади белел анонимный ряд берез. Подпись на обороте мало что проясняла: «…н (или м) 1985». Эта фотография могла не иметь никакого значения, и так оно, скорее всего, и было, но я, на всякий случай, спрятал ее в карман. Потом, немного подумав, сунул туда же ежедневник, решив, что запись насчет вчерашнего ужина свидетельствует против меня. Наверняка я был последним, кто видел жертву живой. Полиция почему-то любит цепляться к таким неудачникам.
Розалию я обнаружил в ванной комнате, над ванной, полной воды. Под водой покоился ноутбук. Мало того что его утопили, так еще вдобавок расквасили молотком для отбивания мяса. Молоток лежал рядом в целости и сохранности.
— Ну и как тебе это? — спросила Розалия. — Пальмистер утверждал, что Халина писала на печатной машинке. Думаешь, она училась пользоваться компьютером и что-то у нее не сложилось?
— Думаю, Халина прекрасно умела пользоваться компьютером. — Я погрузился в размышления. — Возможно, это проливает какой-то свет на труп в кабинете…
— Что? — Розалия от изумления широко раскрыла глаза.
— Не хочу тебя пугать, но Халина Ментиросо больше не живет по максимуму. То есть, по всей вероятности, это Халина. В любом случае женщина. Определенно мертвая.
— Изуродованная до неузнаваемости?
— Возможно. Я опознал ее по руке…
— Ты не шутишь! — догадалась Розалия, и на нее напала истерическая икота. — Когда эт-то могло сл-лучиться? — с трудом выдавила она.
— Судя по тому, что рука еще не остыла, где-то с час назад… Сейчас у нас десять семнадцать. — Я указал на стоящие на шкафу электронные часы с радиоприемником. — А значит… — В этот момент в ванной заржала лошадь. Я хотел уже было утечь в унитаз, но тут Розалия продемонстрировала свои ягодицы.
— Мой мобильник, — объяснила она, вынимая телефон из заднего кармана джинсов. — Это Пальмистер. Алло? Да, мы… Да, она здесь, с нами. Мертвая… Это значит — неживая…