Метро 2033. Станция невозвращения

сосредоточенно, глядя в глаза собеседнику. В его взгляде уже не было непонимания или прежнего удивления, будто за этот короткий промежуток времени он и правда сумел принять окружающую действительность, пропустить ее через собственное сознание как нечто само собой разумеющееся.
Сказал Павел и о Москве – вернее, о том, что осталось там, на поверхности.
Через несколько дней, после того, как опустился гермозатвор, несколько смельчаков рискнули выбраться на поверхность через вентиляционную шахту.
Они не вернулись.
Тоже самое случилось и со следующей группой.
Из третьей вернулся только один. Он умер через несколько минут, сумев сказать только два слова: «Там – смерть».
Смотреть на него было страшно – лицо, вспухшее от радиационных ожогов, утратило все человеческие черты. Его похоронили, замуровав наглухо в какой-то подсобке в глубине тоннеля – дозиметр рядом с телом заполошно трещал, выдавая чудовищный радиоактивный фон.
Сам Павел наверху был лишь один раз, уже по прошествии пары лет после того дня. Сейчас он уже не мог точно сказать, что заставило его выйти в разрушенный ядерным ураганом город. Какой-то внутренний позыв, смутное, но непреодолимое желание толкало за гермоворота, будто какая-то часть упрямого сознания требовала визуального подтверждения случившегося.
Этой прогулки ему хватило с лихвой. Первое, что он увидел, поднявшись в вестибюль по замершему и заваленному мусором эскалатору – это людей. Вернее, то, что от них осталось. Он помнил, как стоял в оцепенении несколько минут, не в силах отвести взгляда от страшного зрелища.
Это были те, кто не успел. Он прекрасно помнил, как с гудением и лязгом сомкнулись многотонные створки гермоворот, когда невидимый таймер отсчитал тринадцать минут отведенного времени.
Как раздавались приглушенные полуметровой броней ворот стуки. Они продолжались несколько дней. Как потом узнал Павел, автоматика гермозатвора блокировала ручной привод сразу после закрытия – такая своеобразная страховка от дураков. Блокировка снялась через несколько недель, когда бушевавшие на поверхности пожары и чудовищная радиация уже пошли на спад.
Сейчас он видел их. Тех, кто не успел. Пустые глазницы черепов, выбеленные временем и хищниками, смотрели немым укором расплескавшейся в них темноты, полуоткрытые рты скалились ужасной улыбкой.
Они будто неслышно говорили: «Пришел проведать нас?»
Их были десятки – лежавшие вповалку друг на друге, белесые кости в истлевшей одежде, присыпанные мусором, обломками веток и вездесущей пылью.
Слезы вдруг самопроизвольно хлынули из глаз – настолько навалившаяся душевная горечь стала невыносимой. Павел инстинктивно пытался их смахнуть, но рука лишь натыкалась на резиновую маску противогаза.
А на стене, некогда выкрашенной в темно-синий цвет, просматривалась нацарапанная чем-то острым надпись: «Будьте вы прокляты!».
Три слова – впитавшие в себя всю боль, отчаяние и ужас несчастных. Даже прошедшие десятилетия не смогли стереть эту во всех смыслах последнюю фразу. Казалось, даже всепроникающая пыль не ложилась на нее, будто боялась этих простых, криво нанесенных букв…
Каково это было – медленно умирать от радиационных ожогов, опоздав на несколько минут…
Только одна эта мысль разрывала сознание. Павел никогда не знал никого из них; такую картину можно было наблюдать в вестибюле каждой станции, но… Он чувствовал вину перед ними. Вину за то, что сейчас жив.
Многостворчатые двери вестибюля были открыты настежь.
Осторожно ступая между останков по хрусткому крошеву битого стекла, Шорохов замер на пороге, не решаясь выйти наружу.
Города он не увидел. На улице плескалась ночь, но темнота показалась Павлу какой-то особенной – чужой, густой и словно бы живой. Физически ощутимой – иссиня-черная тушь залила весь окружающий мир. И ни единого огонька вокруг. И еще ветер. Он слышал его через противогаз и капюшон защитного костюма – тоскливый атональный мотив. Ветер теперь был полновластным хозяином в радиоактивных руинах мегаполиса.
И еще он увидел снег. Крупные снежинки кружились в луче фонаря. Павел протянул руку и поймал на затянутую в защитную перчатку ладонь крупную снежинку. Ему все это тогда казалось затянувшимся кошмаром – внутренний голос, забившись в укромные уголки сознания, отказывался воспринимать очевидное.
Август. Снежинка с голубым отливом на ладони. Ядерная зима.
Павел не помнил, сколько он простоял вот так, разглядывая удивительный голубой снег. Лишь настойчивое потрескивание дозиметра вывело его из состояния ступора. Он повернулся и зашагал обратно – в темные туннели метро. Москва теперь была там, под землей.