Метро 2033. Станция невозвращения

Рев толпы стал оглушительным.
Паника и истерия распространились мгновенно, сорвав с людей хрупкий налет цивилизованности. Теперь ими владело только одно желание – выжить. Инстинкт самосохранения, дремавший на донышке сознания, бросал вперед; лица были искажены животным страхом… и злобой.
Но заложенные природой инстинкты оказались бессильны перед бездушной автоматикой.
Орловский стиснул зубы, с трудом сдержав накатившую волну отвращения, когда увидел, как бронированная плита гермозатвора сомкнулась, с хлюпающим звуком расплющив тела нескольких слишком торопливых человек. Отрубленная рука отлетела в сторону обезображенным куском плоти. Кровь брызнула широким веером, разукрасив мраморные стены ярко-красными брызгами и упав на лица людей багровым дождем, добавив в многоголосый гул тонкие ноты истеричного визга. Изуродованные куски тел тут же исчезли под ногами беснующейся толпы.
В воздухе повис отвратительный сладковатый запах. Людская толпа ревела нестройным многоголосьем; десятки рук колотили серую плиту гермозатвора, теперь превратившуюся в неподвижный монолит на многие годы.
Одни истерично кричали, другие выли, не в силах терпеть разразившийся кошмар, третьи просто закрыли голову руками, стараясь отгородится от ужасной реальности…
Орловский зажмурился, с судорожным свистом втягивая ставший густым и липким воздух – он не хотел этого видеть!!
Это был ад – страшный в своей простоте и ясности.
Ад, который сотворили люди…
Легкий укол в мозгу заставил вздрогнуть.
Уже знакомое прикосновение изнутри разлилось в сознании.
«Ад – это особая милость, которой удостаиваются те, кто ее упорно домогался,- прозвучал безликий голос. – Вы, люди, находите в жизни только то, что сами в нее и вложили. Помни об этом… Все может быть иначе…»
Орловский встряхнул головой – ощущение чужого присутствия внутри стало невыносимым, сладковато-приторный запах пролитой крови выворачивал наизнанку…
Мгновение – и все исчезло.
Он вновь стоял на платформе – вокруг сновали люди, с гудением подходили поезда, легкий сквозняк доносил запах разогретого металла и машинного масла.
Все было по-прежнему.
… Все может быть иначе…
Последняя фраза неведомого существа стыла в мозгу.
Профессор хрипло выдохнул и потер руками залитое холодной испариной лицо.
Он искренне надеялся, что все будет иначе…
… Орловский ждал этот день одиннадцать лет.
Память о страшном эпизоде, увиденном на Полянке, не потускнела и не стерлась со временем. Наоборот, она превратилась в неугасимый огонек где-то на дне сознания, молчаливое напоминание о возможном судном дне.
В это утро он не пошел на работу, а приехал на то место, где впервые увидел разрушенную Москву, выбравшись с Павлом из будки воздухозаборника.
Сидя на скамейке в густой тени склонившихся лип, Орловский смотрел в бездонный купол неба, представляя, что вот сейчас эту безмятежную синеву прочертит белесый след падающей ракеты и в зените вспухнет ослепительно-белый шар ядерного солнца…
Но ничего не случилось.
Проспект, который он помнил мертвым и разрушенным, гудел нескончаемым потоком машин, по тротуару сновали люди, переливаясь, сверкала реклама.
Шумел густой листвой сквер, около кирпичной ограды которого выглядывал бетонный купол вентиляционной шахты.
Жизнь продолжалась.
Все получилось иначе.
Огонек в сознании погас, но Алексей Владимирович помнил, что где-то там, скрытые пеленой времени и иного пространства, остатки выжившего человечества ведут жестокую борьбу.
Борьбу с последствиями собственного безумия.
И он всегда будет помнить это.
Потому что в любой момент все может стать ИНАЧЕ.