нашему Сладчайшему Иисусу, и даже не заметил, как начал произносить ее вслух; а затем и запел сто сорок девятый Псалом в божественной обработке Исаака Уоттса:
И тут вдруг я почувствовал сильный удар по ребрам; как хирург, я подумал, что хорошо еще, что они вроде не треснули. Я упал и повернул, как мог, голову. Надо мной возвышался звероподобный Ахиллес Грант. Последовал еще один удар ногой; на этот раз, восьмое ребро сильно заныло, а мой мучитель прошипел:
– Заткнись, сволочь! Ты что, хочешь, чтобы сюда сбежались индейцы?
Другой голос (как мне показалось, Мартина Филлмора) ответил Гранту:
– Ахиллес, не надо! Вспомни, что сказал босс – с его головы не должен упасть ни один волос!
– Волос и не упадет. А так пусть запомнит, как нужно себя вести. А про Брэддока не беспокойся – Хэйз и Адамс побежали в лагерь, расскажут ему, как все было. – И Грант (больше было некому) изо всей силы дал мне еще раз по ребрам.
– Хватит, Ахиллес, – проворчал еще кто-то; наверное, Генри Бичер – тот обычно молчал, и его голос я слышал хорошо если два или три раза. – Хватайте эту свинью за руки, и пошли отсюда поскорее.
И вдруг я услышал всхлип от Гранта. Я обернулся. Двое в странной лохматой одежде опускали на землю тела Бичера и Филлмора – почему-то я сразу подумал, что они либо мертвы, либо уже не жильцы – а третий сидел на моем мучителе; руки его были стянуты за спиной, а во рту красовалось нечто бежевое. Не успел я поблагодарить Господа за неожиданное спасение, как увидел рядом с первыми двумя мертвенно-бледного Вильсона, тоже со стянутыми руками.
– Это и есть ваш Оделл? – спросил у него один из зеленых. Акцент его мне показался странным – говорил явно иностранец, но произношение его было ближе всего не к английскому жителей метрополии, а к акценту колонии Новой Кесарии, известной обыкновенно как Нью-Джерси. Вильсон, чей рот точно так же был чем-то забит, лишь кивнул головой.
– Господин Оделл, мы ваши друзья, – сказал мне тот же человек, подавая мне руку. – Как ваше самочувствие?
– Мне кажется, что одно из ребер треснуло, а так, в общем, нормально, с учетом ситуации, – вымученно улыбнулся я. – А вы кто?
– Господин Вильсон рассказал нам, что вы бежали из протеста против того, что Скрэнтон с его людьми пошли громить индейскую деревню. Да и сам Скрэнтон подтвердил, что приказал вас связать и оставил под охраной. Поэтому к вам претензий никаких. Наш медик осмотрит потом ваши ребра, а пока пройдемте с нами.
– А что с Томом Вильсоном? – спросил я. – Он тоже не принимал никакого участия в убийствах индейцев. Да и человек он очень хороший.
Вильсон благодарно посмотрел на меня, но во взгляде его я заметил некий фатализм; похоже, он решил, что отмучился, и что жизнь его подходит к концу. Но незнакомец ответил:
– Посмотрим. Индейцы требуют, чтобы мы отдали им всех, кто был в группе Скрэнтона. Но решать будет наш командир.
– Благодарю тя, Христе Боже, – возрадовался я. – Индейцы, как я читал у французских философов – люди благородные, и, когда разберутся, то ничего Тому не сделают.
Взгляд же Вильсона потускнел, только мне там еще почудилось нечто саркастическое. Да, подумал я, похоже, маловер он – не верит ни в благородных дикарей, ни в промысел Господень. Ну что ж, придется мне помолиться за него, и, тем более, поговорить с этим их командиром.
Тем временем, двое других сноровисто обыскали Гранта и оба трупа, сняли с них ружья, ножи, и все, что они несли, и связав попарно, навьючили все мешки на Гранта и Вильсона, хотя на последнем уже было два мешка, в одном из которых я узнал свой. И мы, под конвоем этих странных зеленых, пошли по лесу в каком-то известном лишь им направлении.
15 июня 1755 года. Деревня Аткваначуке.
