как вы сами и подчеркнули, там мы воевали с французской армией, а не с кучкой индейцев.
– Мистер Вашингтон, как меня информировали, у вас даже был какой-то союзник среди индейцев, без которого вас бы разбили еще раньше. Как бы то ни было, если крупного боестолкновения все-таки не было, нам лучше попытаться с индейцами договориться – я бы даже подумал о попытке перетянуть их на нашу сторону. Да, и сколько там дикарей, мистер Хэйз?
– Генерал, мы не были вблизи деревни, но, судя по количеству дымов, полагаем, что около шестидесяти воинов.
– Не были вблизи деревни? Откуда же вы знаете про недружественных индейцев и про боестолкновение?
– Деревню мы видели с холма, где мы устроили базу. Перестрелку мы услышали примерно в полутора милях от базы, на пути следования наших ребят.
– Мистер Вашингтон, мои инструкции остаются неизменными. Возьмете с собой этих господ, они покажут вам дорогу. А пока распорядитесь, чтобы их накормили и определили на ночлег.
12 июня 1755 года. Деревня Аткваначуке.
Томас Форрестер Вильсон, пленник сасквеханноков.
Посреди деревни возвышались три столба. К каждому из них был привязан голый бледнолицый – к правому – Скрэнтон, к среднему – Грант, который посреди индейцев впервые не казался гигантом (хотя, если честно, те странные белые, которые повязали нас, размерами от сасквеханноков отличались мало). А на левом, притороченный крепкими кожаными ремнями, висел ваш покорный слуга, Томас Форрестер… ну, скажем, Вильсон собственной персоной.
Нечто подобное тому, что сейчас происходило с нами, я уже успел повидать, только в деревеньке ленапе, севернее этих мест. Произошло это после того, как на них напали мохоки; ленапе вышли из схватки победителями, и двух оставшихся в живых мохоков они точно так же привязали к столбам, и дали свободу своим женщинам. Я, как назло, прибыл в Туманараминг (так именовалась сия метрополия) в тот самый момент, когда то, что осталось от второго мохока, кричало и извивалось от боли, а первый, обугленный, уже валялся перед столбом. Так что, похоже, и мне предстоит та же участь. Впрочем, после всего, что со мной произошло, за жизнь я не очень-то и цеплялся, и единственное, о чем я молил Господа (что я, если уж по совести, делал слишком редко) – это встретить свою кончину достойно.
Здесь, как и у ленапе, главными мучителями были женщины. Первым принялись за Скрэнтона, но не прошло и десяти минут, как его – после того, как ему прижгли гениталии – скрутила судорога, и я сказал по сасквеханнокски:
– Сердце. Уже не жилец.
Седовласая женщина, заправлявшая пытками, странно посмотрела на меня, и я подумал, что где-то я ее уже видел; это для тех, кто с индейцами незнаком, они все на одно лицо, а на самом деле различия даже среди одного племени весьма и весьма существенные. Дама, похоже, была ранее красивой, но старость, возможно, преждевременная, и крупные оспины на лице превратили ее в страшную мегеру. Тем временем, Скрэнтон перестал дергаться и поник на своих ремнях; его отвязали, и один из воинов, подойдя поближе, снял с него скальп, после чего – похоже, на всякий случай – перерезал ему глотку и пнул его ногой, прежде чем вернуться в круг зрителей.
Следующим был Грант. Этот оказался более стойким, но и он орал благим матом, пока его резали, жгли, а потом с живого сняли скальп, и, наконец, разожгли у его ног костер. Да, подумал я, не повезло им – ведь местные индейцы не только узнали, что мы пришли по их души, и про то, что наш отряд уже вырезал безымянную индейскую деревню, но еще и оказалось, что именно Скрэнтон с компанией полтора года назад принесли одеяла, зараженные оспой. Меня тоже странные белые спросили, участвовал ли я во всех этих событиях; я им честно сказал, что в прошлом году меня не было, а вот в этом, увы, я стоял в дозоре во время той резни, и потом помогал избавиться от трупов и поджечь то, что оставалось от деревни. Поэтому, в отличие от Оделла, меня точно так же передали сасквеханнокам для расправы.
Я, конечно, мог бы напирать на то, что я, мол, никого не убивал, и вообще сбоку припеку. Но, как меня учила моя любимая бабушка Мейбел, урожденная Вильсон, “никогда не оправдывайся, и никогда не кланяйся никому, кроме Господа – а если ты виноват, то терпи наказание с гордо поднятой головой.” Тем более, что я мог уйти еще тогда, после той деревни под Монокаси, но не ушел же…
Жалел я только об одном – я больше никогда не увижу Дженни. Мне разрешили еще разок поговорить с Оделлом, и передать ему мои скромные пожитки. Я показал Оделлу самое большое мое сокровище – записи в тех двух тетрадях. Рассказав ему про страницы, посвященные
