базовом лагере не было вообще никого.
– То есть вы считаете, что индейцы…
– Перебили большую часть отряда, и захватили Оделла, и, вероятно, Гранта – его труп ни с кем не спутаешь, Ахиллес ростом не менее шести футов, а ни одного мертвого гиганта мы не увидели.
– И в таких случаях, индейцы обычно не церемонятся с пленниками, – сказал я больше для Брэддока, чем для Квинси.
– Именно так, майор, – ну хоть этот назвал меня соответственно. – И, увы, даже если наших людей захватили живьем, их, вероятнее всего, уже замучили до смерти.
Мне вспомнилось, как мой бывший союзник, вождь племени минго Таначарисон, убил французского посланника, Жюмонвилля – он снес ему полголовы томагавков и вымыл себе руки его мозгами; и, скорее всего, индеец ограничился этим только потому, что это случилось в присутствии наших солдат. Конечно, это произошло после того, как мои люди ему напели, что Жюмонвилль прибыл для того, чтобы убить Таначарисона, тогда как на самом деле француз был к нам направлен с небольшим отрядом, чтобы передать нам послание их генерала. Так что, как ни крути, Квинси был абсолютно прав, о чем я и сказал Брэддоку. Тот прокашлялся и сказал:
– Благодарю вас, мистер Квинси. Завтра вы отправитесь с мистером Вашингтоном. Индейскую деревню за убийство наших людей, и особенно мистера Оделла, необходимо будет уничтожить со всем населением. Если кто-нибудь из наших пленников выжил, освободите их – но даже в этом случае с индейцами нужно будет поступить по всей строгости. Господин Вашингтон, берите столько людей, сколько сочтете нужным.
13 июня 1755 года. Долина реки Сасквеханны.
Джонатан Оделл, разочаровавшийся.
Вчера вечером, когда я закончил смазывать ожоги Вильсона мазью, которую дал мне один из «пятнистых» – видимо, их доктор – я сказал Томми:
– Ну вот, кажется и все, с Господней помощью. Ты знаешь, мне пора обратно к своим. Я – офицер армии Его Величества, и мое место в отряде, к которому я приписан.
– Ну что ж, завтра с восходом солнца и отправимся в путь.
– Все-таки эти индейцы – звери, – сказал я с грустью. Обидно, знаете ли, когда собственные иллюзии в одночасье развеиваются. – Недалеко они ушли от животных…
– А вот тут ты не прав, – к моему удивлению, ответил Вильсон. – Сасквеханноки никогда не отличались излишней кровожадностью, и никогда, насколько я слышал, не воевали с другими племенами, когда те на них не нападали.
– Так почему же они тогда так жестоко обошлись с пленными? – удивился я.
– Видишь ли… Еще два года назад, тут повсюду находились их деревни – и по Сасквеханне, и по Джуниате, и по другим рекам. Их было пять племенных союзов. Именно они так радушно приняли первых колонистов, в том числе и моих предков, прибывших в Джеймстаун в 1609 году. Именно из их числа происходит знаменитая Покахонтас, чьими потомками считает себя почти вся старая виргинская аристократия. Включая, кстати, и меня – по маминой линии. Хотя, скажу я тебе, это не похоже на правду – у Покахонтас было всего двое детей. Ведь она довольно быстро умерла, переехав в Англию, климат Британских островов оказался для нее не слишком полезным.
А теперь представь себе – сначала у сасквеханноков отобрали побережье Чесапикского залива и нижнее течение Потомака и Сасквеханны. Потом их начали теснить все дальше и дальше на север и запад. Но еще недавно в этих краях было шесть их деревень. В начале же прошлого года, Скрэнтон с компанией обменял им на шкурки одеяла, зараженные оспой. Все шесть деревень перемерли, а немногие выжившие живут здесь, и в еще одной деревне – точнее, жили там, Скрэнтон их истребил. Я в этом не участвовал, но в дозоре стоял, и от трупов помогал избавляться. А сейчас мы – ладно, не я, но Скрэнтон с группой – убили тех двоих, ранили двух других, и собирались уничтожить всех остальных. Христианскому всепрощению здешние аборигены не обучены, да и наши, пусть и в церковь ходят, вряд ли бы подставили другую щеку в этой ситуации. Вспомни, что и у вас в Нью-Джерси ранее жили ленапе, и где они сейчас? Их истребили, хотя они никому никакой угрозы не представляли.
– А почему тогда тебя эти сасквеханноки отпустили?
– Да узнали меня – я когда-то вылечил двоих, и они вспомнили обо мне. Индейцы предложили мне поклясться в том, что я лично никогда никого из них не убивал, и когда я это сделал – ведь так оно и есть – они решили сохранить мне жизнь. Да и то, что я не кричал и не унижался, стоя у столба пыток, сыграло свою роль – они это уважают. Хотя, конечно, если б мне тестикулы прижгли той палкой, боюсь, что я бы не выдержал и заорал. Но, как видишь, обошлось. Впрочем, индейцы индейцам
