Между львом и лилией

– Cines ad cinerem, pulvis in pulverem

, – произносил кюре над всё ещё разрытой могилой, в которой лежали бренные останки лучшего моего друга из гарнизона форта Дюкень, капитана Даниэля-Гиацинта-Мари Лиенара де Божё. Одет он был в парадный мундир, индейская раскраска и кровь смыты с его изуродованного лица, столь непохожего на его жизнерадостную физиономию при жизни. А жил он, как античный герой, и умер, как Ахилл, поражённый в пятку стрелой Париса.
Кюре закончил свою молитву, после чего гроб закрыли крышкой, заколотили гвоздями, и четверо из нас – генерал Контркёр, капитан Дюма, русский майор и я – медленно опустили его в могилу. Затем все присутствующие – сначала те, кто дрался вместе с ним, а после них и остальные – бросили по кому земли в могилу, и гробовщики начали её засыпать. А я стоял и молил Бога за всех наших погибших – и Гиацинта, и шестерых моих индейцев, и шестерых же солдат-французов, и полутора десятков людей вождя Атунаса…
Трупы моих погибших, и людей Атунаса, сожгли в вечер после боя по обычаю практически всех индейских племён. При этом присутствовали и капитан Дюма, и русские, а ближе к концу церемонии пришёл генерал Контркёр и снял головной убор перед погибшими индейцами – жест, который не остался незамеченным.
А вот с англичанами поступили по-разному. Генерала Брэддока и их погибших офицеров похоронили с воинскими почестями на небольшом участке за кладбищенской оградой – всё-таки они не католики, и кюре воспротивился тому, чтобы их хоронили вместе со всеми. А для нижних чинов военнопленные англичане вырыли несколько длинных братских могил и побросали туда сотни трупов. Затем наш кюре прочитал короткую молитву, и пленных отвели в бараки, построенные для индейцев-рабочих, но пока пустовавшие. Именно там им и предстоит жить в ближайшие дни, пока не решится их судьба. А днём, чтобы им не было скучно, они будут работать – строить новые бастионы, дома, склады… Единственное исключение – офицеры, которых разместили под охраной в самом замке.
Но по убитым англичанам я не горевал – для меня намного большей потерей был мой друг Гиацинт. Когда я прибыл со своими индейцами, большинство в гарнизоне смотрели на меня с высокомерием – сам, видите ли, индеец, и привёл таких же. Впрочем, узнав о моей фамилии, они сразу замолкали – всё-таки я принадлежу к французской аристократии, мой дед – знаменитый Пьер Муэ, сьёр де Мори, а мой отец – Огюстин Муэ, сьёр де Ланглад. Но мать моя – Домитильда, сестра вождя оттава, и поэтому кожа у меня коричневатая, волосы чёрные, как смоль, а черты лица больше индейские, чем европейские. И я не раз и не два слышал у себя за спиной слово «метис», хотя, когда я поворачивался, все сразу же делали вид, что это были не они – у меня репутация бретёра, скорее незаслуженная, конечно, но мало кто хочет проверить это на практике.
А вот Гиацинт сразу подошёл ко мне и представился, добавив, что очень хочет узнать у меня о том, как воюют мои люди, добавив, что наслышан о моей победе над вождём Мемеския и племенем майями. За стаканчиком вина «от моей родни из Божоле»

мы долго обсуждали тактику и стратегию индейцев, и он меня поразил, сказав, что «у индейцев можно научиться большему, чем у иных наших военачальников». В тот же день, я предложил своим воинам сделать его почётным членом племени оттава, и мы собирались провести церемонию после того, как мы отразим английское нападение на Дюкень.
Три дня назад, когда гонец доложил, что Брэддок уже близко, причём на несколько дней раньше, чем мы ожидали, и губернатор де Миннвилль и генерал де Контркёр испугались идти в атаку, мы присоединились к русским и вышли в поле. Я сразу предложил встретить их в расщелине между холмами, через которую врагам придётся пройти по дороге на Дюкень, и Гиацинт, а также Ас – так звали русского майора

 – меня поддержали.
Но зрелище наступающих под барабанный бой англичан в красных мундирах и колониальных войск, одетых каждый по своему, многих напугало, ведь англичан было так много, а нас так мало. И после первых же стычек сначала побежала французская морская пехота, а за ними и мои индейцы! Я пытался их остановить, но ещё спасибо, что меня не сбили с ног. Казалось, битва была проиграна, не успев начаться. Только люди вождя Атунаса стояли насмерть, но что они могли сделать против стольких врагов?
И тут де Божё выскочил прямо перед англичанами с пистолетом в руке и закричал:
– За мной! Братья, французы и индейцы, умрём, но не сдадимся!
Я прокричал нечто подобное своим людям и тоже побежал вперёд, к врагу. И, к моей радости, смешанной с изумлением, мои подчинённые