На московского архитектора «наезжает» бандитская группировка, его любимая подвергается жестокому и циничному надругательству… Исход этой неравной схватки непредсказуем, как непредсказуем весь ход событий в романах Анатолия Афанасьева.
Авторы: Афанасьев Анатолий Владимирович
и вдобавок с подбитым глазом. То есть с подбитым — мягко сказано, глаз у него наглухо закрылся свежей светло-алой блямбой.
— Миша, кто же это тебя так? — посочувствовал я. Четвертачок ответил:
— Разберемся.
Не успели мы как следует разогнаться на Профсоюзной, как в хвост пристроилась бежевая «тойота» с четырьмя седоками. Пару раз она нам просигналила, потом попыталась обогнать, но неудачно.
— Миша, — сказал Гречанинов. — Ты бы подал знак, чтобы отлипли.
— Подожди, подлюка, скоро поговорим иначе… — Четвертачок грязно выматерился. Вообще было заметно, что он нервничает.
Гречанинов попросил не оборачиваясь:
— Саша, покажи ему фотографию.
Я достал снимок и сунул Четвертачку под нос. Там было на что поглядеть. Изумительная южная природа, горы и луна. И на этом фоне любовная пара, соединившаяся в немыслимой позе — как-то даже не разберешь, кто сверху, кто снизу. При этом лица совокупляющихся—и мужчины, и женщины — вполне различимы. Мужчина сосредоточен, как при рубке дров, а милое, почти детское девичье личико запрокинуто в гримасе любовного изнеможения. Очень смелый снимок, прямо на обложку журнала «Андрей».
— Сколько? — скрипнул зубами Четвертачок. — На-ови только нормальную цену.
— Обсудим это позже, — сказал Гречанинов.
— Ты кто? На кого пашешь? Залетный, что ли?
— Разве это так важно? Отпусти ребят, Миша, отпусти. Чего их зря мариновать?
— Ты хоть понимаешь, на кого замахнулся?
— Прошу тебя, Миша, обращайся ко мне, пожалуйста, на «вы». Мне так будет удобнее.
Четвертачок вдруг зашипел по-змеиному:
— Ах ты, вонючка старая! Да я же из тебя, курвы, ленты нарежу. Я тебя…
Дорассказать о своих планах он не успел, потому что Гречанинов, не отрывая глаз от дороги, дотянулся правой рукой до его уха и как-то так ловко подергал, что тот несколько раз подряд стукнулся мордой в переднюю панель. Звук был такой, будто заколачивали гвоздь в доску.
— Еще раз натрубишь, — предупредил Гречанинов, — отвезу прямо к Шоте Ивановичу.
Под светофором бежевая «тойота» сделала очередную лихую попытку обгона, но выкатившийся сбоку грузовик перегородил ей путь. Через стекло я разглядел всех четверых преследователей — здоровенные рыла из тех, что не сеют и не жнут. Дергались в салоне, как марионетки, показывая, что с нами будет, когда поймают. Как я понял — повесят, выколют глаза, четвертуют и зарежут. Грузовик их немного задержал, и догнали они нас уже после Калужской. К этому времени Четвертачок заново обрел дар речи:
— Пять штук плачу. И гарантирую безопасность. Чего вам еще надо, пацаны?
За Коньковским рынком Гречанинов свернул направо и на опасной скорости погнал переулками. Минуты не прошло, как «тойота» отстала, и вскоре мы уже вымахнули за Окружную и свернули с трассы в лес. Малость попетляли и остановились в укромном тихом месте, как бы приспособленном для задушевной беседы. Гречанинов обошел машину и выдернул Четвертачка с сиденья.
— Саша, пересядь вперед.
Четвертачок, очутившись на воле, не пытался бежать, но глубоко задумался.
— Ты очумел, старик?
Черной лентой Гречанинов перетянул ему глаза и завалил на заднее сиденье. Сам вернулся за руль. Предостерег:
— Зашебуршишься — пристрелю!
В этот день я убедился, что в Москве еще есть потаенные места, куда не ступала нога человека. Одно из них обнаружилось неподалеку от дома Гречанинова — заброшенные склады за покосившимся от старости деревянным забором. Снаружи — бетонированные стены, способные выдержать землетрясение, сочащиеся влагой, цементный пол, тусклое освещение. В том отсеке, куда нас привел Гречанинов, все было оборудовано для временного проживания в ухороне — железная койка, пара табуреток, тесаный стол, умывальник с проржавевшим краном и электрическая плитка. Гречанинов развязал пленнику глаза. Снял наручники.
— Ну как тебе здесь?
Четвертачок промолчал. Взгляд у него слезился пуще обычного.
— Иди умойся, — брезгливо бросил Гречанинов. — А то весь в каких-то соплях.
Четвертачок поднялся, подошел к умывальнику, дождался, пока из крана потечет желтоватая струйка. Поплескал в лицо и обтерся рукавом. Вид у него действительно был нетоварный. Закрытый блямбой глаз сумрачно пылал, и шишак на лбу, который он набил себе о панель, выпирал, как рог.
Вернулся на койку и сел, опустив руки на бедра.
— Я бы, ребятки, чего-нибудь сейчас выпил, — попросил смиренно.
— Это потом, — сказал Гречанинов. — Сперва послушай внимательно, что скажу.
— Ну хотя бы курнуть.
Я дал ему сигарету и сам закурил. Я очень устал к этому часу — голова разбухла и ныла вся целиком — и думал лишь о том, как там Катя одна. Гречанинов произнес:
— Что
