Миры Королева

свою силу. Я думаю,
пройдет немало времени, прежде чем ваши дети ощутят себя свободными от этого
замшелого бреда и смогут понять, что они — представители могущественной и
многочисленной расы, которая никому не позволяет диктовать себе какие-либо
условия.
 — Я слышу в твоих словах гордыню…
 — Нет. Это гордость, а не гордыня. Смирение нам несвойственно — склонив
голову один раз, выпрямиться уже невозможно.
 Берег исчез из виду. Теперь их со всех сторон окружало море, и Андрей
ощутил нечто вроде легкого беспокойства — выросший на суше, он довольно
нервно относился к воде, не видя в ней опоры для уверенности.
 — Я плохо плаваю, — признался он Халефу. — В корпусе учили, конечно, но с
тех пор я если два раза был в бассейне, то это уже хорошо.
 — Я тоже плохо, — пожал плечами бен Ледда. — Но сейчас об этом уже поздно
вспоминать, тебе не кажется?
 Андрей вздохнул и двинулся в сторону мостика. На его нижнем этаже
находилось тесное помещение, что-то вроде буфета, где хозяйничал смуглый
низкорослый парень, не расстававшийся с большим кухонным ножом. Перед
мостиком Огоновский увидел Касси. Девушка стояла на небольшом возвышении,
опершись на какое-то вентиляционное окно в палубе, и смотрела, как острый
нос корабля режет мелкую волну.
 — Касси, попроси этого нашего… повара, чтобы он сделал пару горячих
бутербродов с мясом.
 Девушка согласно кивнула — она понимала нежелание Андрея общаться с
матросами через транслинг.
 Большую часть дня он проспал, расположившись прямо на палубе. Корабль
почти не качало, и опасения насчет неизбежной морской болезни остались в
прошлом. К вечеру Андрей встал, кое-как ополоснул лицо в туалете за рубкой и
устроился на носу, неподалеку от приземистой орудийной башни, накрытой
грязно-зеленым брезентовым чехлом. Их «Зоркий» шел довольно быстро, из-под
форштевня летели пенные брызги, в корме неутомимо гудели турбины, и он
наконец расслабился, позволив себе забыть и ледяные скалы, среди которых
рухнул его катер, и кошмары заброшенного города Бу Бруни. Где-то там, далеко
за горизонтом, его ждал родной «Парацельс», товарищи и коллеги, с которыми
можно будет наконец спокойно нализаться коньяку и позабыть обо всех
приключениях, выпавших на его долю.
 Ставший холодным ветер заставил его застегнуть комбинезон. Хлебая
принесенное Касси пиво, Огоновский вдруг вспомнил Оксдэм, на котором прошли
пятнадцать лет его жизни: суровые, почти голые холмы, влажные низины, в
которых осенними ночами пронзительно визжит ветер, и бесконечные болота,
наполненные мрачными тайнами многих поколений первооткрывателей планеты. Он
настолько привык к этому миру, что яркий, залитый солнцем Трайтеллар
воспринимался как нечто игрушечное, не имеющее никакого отношения к
реальности.
 — Касси! — позвал он, увидев, что девушка, выйдя на палубу с пивом в
руке, задумчиво озирается, где бы ей присесть. — Может быть, вы окажете мне
честь и побеседуете со старым, несчастным доктором, который нигде не может
найти себе места?
 Очевидно, транслинг облек его фразу в какую-то невероятно витиеватую
форму, так как лицо девушки вдруг порозовело от смущения.
 «Надо будет выяснить, как тут трактуется слово «честь», — подумал Андрей,
— о, сравнительная лингвистика, любовь моя!» — Ты умеешь летать на этом
самолете? — спросил он, когда девушка подошла к нему и присела на торчащий
из палубы грибообразный предмет.
 — Это морской разведчик, — ответила она. — В принципе, он может взлетать
с воды, но здесь его запускают с катапульты, а потом поднимают краном на
борт. На таких я не летала, но самолеты, в общем-то, — все одинаковы.
 — А у нас, наоборот, большинство атмосферных машин сильно отличаются друг
от друга. Я умею управлять легким катером, но не знаю, смог бы я посадить
танкодесантный штурмбот: он весит около полумиллиона тонн…
 — Смотри, смотри! — перебила его Касси, указывая рукой вперед. — Арраен!
Это арраен!
 — Что это? — удивился Андрей, разглядев среди волн нечто вроде огромного
серого холма. — Это какое-то животное?
 — Да, это самый крупный обитатель северных морей. Обычно они поднимаются
наверх, чувствуя шторм…
 — Скажи, Касси, ты нарушила приказ? — спросил Огоновский, когда спина
морского гиганта