Миры Королева

с себя пот, я с минуту понежился под теплыми ароматными струями,
затем обсушился и тщательно уложил свою волнистую гриву.
 Следовало бы побриться, но бритвы у меня не было — все осталось на
вилле. Закончив прихорашиваться, я вернулся в спальню. Ольга, сидевшая
перед зеркалом, вскочила и быстро проскользнула в ванную, не сказав мне ни
слова. Я тем временем распахнул свой кофр и достал оттуда чистое белье и
легкий черный комбинезон. Натянув его, я извлек полагавшиеся к нему мягкие
туфли на упругой подошве, затем перетянул талию отмытым от крови поясом с
кобурой, в которой мирно покоился перезаряженный «тайлер», и, вспомнив,
что портупея моя осталась на простреленной ноге Касьяна, вытащил
миниатюрный блок боевой связи. Активировав его на волне «Газели», я
отправил его в нарукавный карман, после чего рассовал по другим карманам
то, что было в кителе: служебное удостоверение, бумажник с кредитками и
всякие мелочи вроде расчески и электронной памяти. Рыцарский крест я,
поколебавшись, все же прицепил к левому нагрудному карману. Его полагалось
носить на любой форме, кроме боевого обмундирования. Приладив пилотку
таким образом, чтобы имперский Двуглавый орел нависал прямо над
переносицей, я подошел к зеркалу. Точно подобранный комбез сидел на мне,
как перчатка, без единой лишней морщинки. А вот угробленного повседневного
мундира было безмерно жаль — он шился на заказ, по мерке и из
генеральского материала.
 За моей спиной тихонько прошуршала дверь ванной комнаты. Я обернулся.
 — Ой! — шутливо испугалсь Ольга. — Это ничего, что я стою перед вами
в таком виде, мастер офицер?
 — Ничего, — рассмеялся я. — А что это ты вдруг смутилась?
 — Знаещь, — она присела на край кровати и принялась натягивать чулки,
— у тебя даже лицо как-то сразу строже стало. А форма тебе идет… просто
невероятно идет. Мне сейчас хочется быть послушной маленькой девочкой…
рядом с таким подтянутым и строгим флаг-майором.
 Она надела длинную светлую юбку, накинула на плечи легкую голубую
рубашку и поднялась.
 — Пошли. Завтрак ждет.
 Ольга протянула мне руку, и мы покинули спальню.
 Она унаследовала неплохое поместье: огромный старый дом хотя и не
перестраивался с момента рождения, но свидетельствовал об отменном вкусе и
тугой мошне своего создателя. Интерьер выглядел несколько старомодно, но
зато в полной мере обладал той самой подлинной колониальной
аристократичностью, изящной послевоенной роскошью, какую вряд ли встретишь
в Метрополии. Да, когда-то такие дома строили себе гордые победители,
вышедшие из кромешного ада войны, ринувшиеся осваивать новые миры. У них
было много энергии и мало страха. Они, прошедшие через ураганы эскадронных
сражений и планетарных десантов, ни секунды не сомневались в своем праве
жить так, как хочется. Им тогда казалось, что у их Империи, — той самой
Империи, которую они отвоевали для себя и своих сыновей, впереди лишь
слава и мощь. Новая слава и новая мощь, а иначе за что ж они умирали в
неистовом пламени общегалактического побоища? Но мечтам их не суждено было
обрести плоть и кровь реальности, невзрачные серые людишки, в жизни своей
никогда не державшие в руках оружия, превратили гордую Империю в
заповедник абсурда. В мир, в котором почему-то неприлично говорить о чести
и долге. В мир, в котором ничто не имеет смысла, зато все имеет вполне
конкретную цену — любовь и ненависть, верность и предательство, правда и
ложь.
 А дом этот помнил и другие времена… Времена, когда живы были
привилегии воина, когда никто не ржал в обожженное лицо увешанного
орденами солдата, когда власть добывалась умом и волей, а не ложью и
чужими деньгами. Но я, увы, родился в иное время. Я раб этого времени, я
раб мира, в котором нет ни добра, ни зла, а есть лишь игра без правил, ибо
о каком добре и о каком зле может идти речь, когда всему на свете есть
своя, выраженная в дурно пахнущем чистогане цена?
 Мы вошли в огромную залу с большими, в полстены, окнами. Тяжелые
пурпурные шторы были раздвинуты, и за окнами стоял лес. Над верхушками
деревьев в мутной седой пелене угадывались контуры далеких гор.
 — Прошу, — Ольга подвела меня к уставленному тарелками старомодному
мраморному столу возле весела пылавшего камина.
 — После