Миры Королева

уже позади, и теперь мне ли бояться
смерти? Я умру, как умрете и вы все… но, может быть, прежде чем умереть, я
смогу сохранить для будущего другие жизни? Так дерево, погибая от жары в
засушливый год, продолжает разбрасывать вокруг себя летучие семена в надежде,
что хоть некоторые из них смогут дожить до оживляющего ливня и посеять новую
жизнь. И возможно, она будет не такой, как прежде.
 — Я верю в человека, — сказал вдруг Хикки, глядя, как тают под крылом
далекие дюны побережья, — я верю в то, что мы еще молоды и впереди у нас
огромный запас пассионарных сил. Я не знаю, что нас ждет: может быть, как
предрекают некоторые, упадок и новые Темные Века, но я уверен в том, что все
вернется — новая слава ляжет поверх старой, вознося имя человеческое. Ради
этого не страшно умирать…
 Леа посмотрела на него с удивлением, к которому примешивалось восхищение.
Не видя ее глаз, Хикки все так же продолжал смотреть в боковое окошко кабины.
 — Возьмите правее, — сказал он. — Кажется, мы уже вышли из зоны
безопасности порта.
 Выйдя из коптера, женщина долго рассматривала старый «замок», не двигаясь
с места. Хикки терпеливо ждал, когда она насытится впечатлениями; из глубины
дома раздавались отрывистые команды Этерлена, который с помощью Лоссберга
готовился к допросу захваченного террориста. По его речи Хикки сразу понял, что
он собирается использовать «химию». Такой допрос, основанный на гипнотических
способностях до-знавателя, требовал немалой энергии. Хикки знал, что Этерлен в
этом отношении гораздо сильнее его самого, но беспокоился за сохранность
нервной системы генерала.
 «В случае чего, — решил он, — придется подключаться самому».
 — Кто это построил? — спросила Леа, подходя к фиолетовой лестнице «замка».
 — Так, один сумасшедший, — отмахнулся Хикки. — Собирался воевать с
призраками. Идемте, они наверху.
 Этерлен и Лоссберг расположились в просторном холле второго этажа. Мьюз,
уже приведенный в чувство, был крепко привязан к креслу. Он выглядел жалко:
глядя, как Этерлен умело собирает инъектор, террорист мелко трясся, по его лицу
текли крупные капли пота.
 — Что, парень, — говорил Этерлен, — хватать женщин и детей ты умеешь, а
укольчиков боишься? Ничего, сейчас мы прочистим тебе мозги…
 — Это так называемый «психосиловой допрос», — объяснил Хикки женщине. —
Вам, разумеется, такие номера запрещены. Даже мы применяем их только в
исключительных случаях: это довольно опасно.
 Этерлен прикоснулся инъектором к шее Мьюза, и тот сразу же обмяк, в глазах
появился пустой идиотический блеск.
 — Так, теперь тишина, — Этерлен сразу стал серьезен. — Всем молчать,
молчать!
 Он уселся верхом на стул и начал:
 — Александр Кеннет Мьюз, в каких отношениях вы состоите с Всеславом
Батицким, кадетом Академии Имперской Службы Безопасности?
 — Всеслав — сын моей двоюродной сестры Сары Инги Батицкой, в девичестве
Свенсон.
 — Когда Всеслав появился на Авроре?
 — Больше месяца назад, точнее припомнить не могу.
 — Вспоминайте.
 Лицо Мьюза исказила мука. Он тяжело вздохнул и резко, неестественно дернул
головой.
 — Сорок два дня тому назад.
 — Какова была цель прибытия Всеслава Батицкого?
 — Он собирался расправиться с несколькими известными на Авроре
предпринимателями, занятыми в сфере конвойно-транспортных операций.
 — С какой целью?
 Мьюз промолчал. Хикки видел, как подергивается его щека: террорист изо
всех сил пытался найти ответ на заданный ему вопрос, но это было не в его
силах.
 «Код? — подумал Хикки. — Нет, это невозможно, Пол пробился бы. Он и в
самом деле не знает, какого черта пацан решил мочить всю эту публику».
 — Расправиться — значит убить?
 — Да, это так.
 — Почему вы согласились помогать Батицкому в этом деле?
 — Я не соглашался. Он принудил меня силой оружия. Он завладел оружием
своей семьи и заставил меня предоставить ему транспорт и финансовую поддержку.
 — Батицкий покидал Аврору?
 — Один раз. Его не было пятеро суток. Потом он вернулся, и все началось
снова.
 — Родители Батицкого знали, чем он тут занимается?
 — Нет, не знали.
 — Кто сопровождал Всеслава на Авроре?
 — Высокая девушка, двадцать два-двадцать три года, зовут Роми. Фамилия мне
не известна. Они жили у родителей