Миры Королева

держаться на одном бульоне — его должно хватить
надолго. Свеча, как он помнил, горит десять часов, а полная коробка от
спаспакета закипает за пятнадцать минут…
 Свой третий рассвет он встретил с последним кубиком бульона. Свеча почти
выгорела, лишь на самом донышке виднелся тонкий слой искусственного жира.
Щеки молодого человека, покрытые густой многодневной порослью, запали, в
глазах появился лихорадочный блеск загнанного зверя, но он продолжал
двигаться — почти машинально, как сомнамбула. Он знал: если не врет компас,
то к концу светового дня на горизонте появится бескрайний лес, который
обеспечит его топливом. По мере движения к югу мороз слабел, и если в первую
ночь он почти не спал, отчаянно пытаясь согреться в своем тонком полимерном
мешке, полностью исключающем рассеивание тепла его тела, то теперь уже можно
было не бояться замерзнуть.
 И все же нагрузка — а юноша шагал все в том же выматывающем темпе, что и
в первый день, — и истощение уже дали о себе знать. Все чаще он стал
погружаться в странное, полубессознательное состояние, напоминающее грезы
зеленого дыма. В эти минуты (а может быть, часы?) перед ним вставали картины
давно забытого детства, и он, смеясь от счастья, вспоминал аромат тысяч
цветов в отцовском саду. Несколько раз ему привиделась девушка, которую он
любил когда-то, еще совсем мальчишкой. Тогда она казалась ему недостижимо
прекрасной и, увы, такой взрослой; разница в возрасте не позволила ему
побороть смущение, и он только провожал ее жарким взглядом пылающего юнца.
Теперь она шагала рядом с ним, ее переливчатый смех звенел в его ушах, и он
начинал идти еще быстрее.
 Отрезвляла его лишь усталость да тупая, сводящая с ума боль в желудке.
 За несколько часов до заката юноша разжевал первый из трех пакетов,
наполненных приторно-сладкой смесью из молока и перетертых орехов. Запив
скудный обед глотком арры, он достал компас и тревожно поглядел вперед.
Горизонт, изрезанный туманными контурами холмов, оставался все таким же
белым, как три дня назад.
 Арра взбодрила его. Юноша набрал полную пригоршню снега, с силой растер
им лицо, слизал с ладони остатки и вновь двинулся на юго-восток.
 Через час, торжествуя, он вышел к берегу неширокого ручья — впереди, в
начавшей мутнеть дали, черно-серой стекой высились очертания могучих
деревьев; он преодолел смертельную ледяную пустыню, и теперь его ждал путь
через тайгу. Юноша почти бегом спустился к затянутой льдом речке и, спеша и
не пробуя перед собой лед, двинулся к манившему его призраку леса. Впереди
было топливо, а может быть, еще и пища. Царство ветров, белая пустота
остались за спиной, теперь ему казалось, что с усталых плеч свалилась тяжкая
ноша. Рифленые подошвы сапог заскользили по слегка подтаявшему льду, но
путник не обратил на это внимания, близкий призрак спасения придал ему сил.
 Покатый берег ручья, кое-где поросший еще редким кустарником, был близко,
совсем, близко: в это мгновение правая нога юноши за что-то зацепилась, он
почувствовал, что теряет равновесие, и лед под ним, скрежеща и протестуя,
разошелся… нога по бедро ушла в ледяную воду. Юноша закричал. Его крик был
слабым, как стон умирающего. Он лег на лед и принялся, извиваясь,
вытаскивать начавшую неметь ногу. Он напряг все свои силы, рванулся и с
ужасом увидел, как ныряет в полынью выпавший из кармана компас…
 Задыхаясь, падая и поднимаясь вновь, бежал он к лесу. Когда его грудь с
треском взломала кустарник опушки, юноша медленно повалился на землю. Он
лежал, пытаясь хоть как-то восстановить сбитое дыхание и понимая, что, если
сейчас — вот прямо сейчас он не поднимется и не разведет огонь, встать ему
уже не суждено, С протяжным стоном юноша поднялся на ноги и принялся ломать
сучья для костра. Острым клинком он срубил несколько тонких веток, кое-как
поломал их об колено, но тут силы вновь оставили его. Он опустился на мягкий
влажный снег. Из его груди с хрипом вырывались прозрачные облачка пара.
 Кресало воспламенило бумагу, но влажное дерево долго не хотело
разгораться — измученный беглец решил уже, что развести спасительный костер
ему так и не удастся. Все же, изведя несколько драгоценных клочков бумаги,
он добился того, что над самыми тонкими веточками появились сперва робкие,
затем