Миры Королева

бы это
на очень большой дистанции.
 — Разумеется, я и сам понимаю, что порю чушь. Но все же, что же там могло
сработать? Откуда на этой дешевой рухляди мог взяться антимат?
 — Наверное, Вальтер, мы этого уже никогда не узнаем. Вы предлагаете
созвать совещание?
 — Я думаю, Ник, для этого нам необязательно слетаться. Мы можем
поговорить и так.
 — Вы старший, Вальтер.
 — Вы снова правы, Ник, хотя я предпочел бы, чтобы все было наоборот.
 — Увольте, полковник. Вы гораздо опытнее меня. Решение принимать вам.
 — Я считаю, что «Парацельс» все равно нужно сажать. У меня здорово
потекли обводы, несколько отсеков полностью разгерметизированы, один из
двигателей еле дышит. В пространстве мои парни с таким ремонтом не
справятся, об этом нечего и думать. Я думаю, что мы сделаем витков пять,
внимательно присмотримся, что там творится внизу, и потом уже будем
принимать окончательное решение. Вряд ли в нас шарахнут с поверхности, как
вы считаете?
 — Я согласен. Значит, вы хотите оставить меня на орбите в охранении?
 — Вы же сами понимаете, что мое корыто можно спрятать только на
поверхности. В конце концов, я Могу уйти в океан или принять какие-то меры
по маскировке. На орбите я обречен. А вы сможете отремонтироваться и там.
 — Хорошо. И все же я предлагаю начинать заход по боевой тревоге. Это
будет разумно.
 Даль согласился. Коньяк несколько взбодрил его, и он приказал штурманам
пересчитывать курсы захода. Через несколько минут «Парацельс» лег в
эволюционный разгон.
 Шестьдесят два часа спустя громоздкая туша летающего госпиталя вышла на
орбиту второй планеты системы.
 Огоновский и Харпер, совершенно озверевшие от долгого пребывания в тесной
«банке» своего поста, несколько взбодрились.
 — Ну, давайте посмотрим, что у нас там, — зевая, предложил Андрей. —
Включайте оптику, Сол. Я люблю новые впечатления.
 — Интересно, — проворчал Харпер, — когда они нас наконец снимут отсюда?
Трое суток, считай, тут сидим, скоро гальюн местный забьется на хрен. И
дернул же Даля черт гнать корабль через всю систему в готовности один!
 — Знать бы, что там случилось с «Саксом», — вздохнул Огоновский. — Даль,
кстати, прав: а вдруг его и в самом деле атаковали?
 Харпер скептически фыркнул.
 — Пока вы дрыхли, я поговорил с третьим навигатором, он мой давний кореш.
Аннигилировался «Сакс». Сам аннигилировался, своим, так сказать, ходом.
Такое ощущение, что взорвалось корыто, которое они взяли на борт. Вот только
чему там было взрываться, да еще так, чтобы испепелить целый линкор? Боюсь,
правда, что этого мы никогда не узнаем.
 — Н-да-ауж…
 Огоновский со стоном потянулся и перевел свое кресло в рабочее положение.
 — Будем надеяться, что шарик у нас по левому борту, — сказал он Харперу,
опуская на лицо обзорно-прицельную маску.
 С левого борта был виден не весь диск планеты, а только край, да к тому
же еще и ночная сторона. Но и там было немало интересного.
 — Ого, — восхитился Харпер, настраивая оптику, — да это, кажется, города!
 До поверхности было не более тысячи километров. Снижаться и дальше было
нежелательно, так как немаленькая туша «Парацельса» могла повлиять на океаны
И атмосферные возмущения вплоть до возникновения солидного урагана. При
быстром спуске этого можно было избежать, прибегнув к помощи гравитационных
компенсаторов корабля, но низкие орбиты были ему против о показаны.
 Огоновский с восхищением окинул взглядом темный серп, на котором яркими
созвездиями светились несколько городов — в основном на побережье огромного,
слабо поблескивавшего в лунном свете океана. Луна у планеты была одна,
довольно большая, и даже наделенная собственной, очень разреженной
атмосферой. Впрочем, спутник никого не интересовал. Взгляды десятков людей
на борту летающего госпиталя были прикованы к поверхности незнакомой
планеты.
 Пилоты «Парацельса» изменили орбиту, и бледный диск планеты неожиданно
открылся Андрею целиком: корабль вышел на дневную сторону. По короткой дрожи
моторов он понял, что командир решил занять геосинхронную позицию и
внимательнее оглядеть сверкающий мир, висевший подними.
 — Ух-х ты… — протянул Харпер, пристукнув от восторга по подлокотнику, —
вот здорово!
 Огоновский молчал. Бледно-голубая,