Мистификация

Доброй ночи, тетя Беа.
На повороте лестницы Брет увидел, как Беатриса обняла и поцеловала Саймона. И вдруг его пронзило острое чувство безнадежной и необъяснимой ревности. «Господи, — подумал он, — мне-то что за дело?»
Через минуту Беатриса вошла вслед за ним в бывшую детскую. Она бросила взгляд на кровать и сразу усмотрела непорядок:
— Эта тупица обещала положить тебе в постель грелку, но конечно забыла.
— Неважно, — ответил Брет. — Я бы все равно ее убрал. Я не привык засыпать с грелкой.
— Тебе, наверное, кажется, что мы жутко изнеженная публика, — с улыбкой сказала Беатриса.
— Я считаю, что вы очень симпатичная публика, — ответил Брет.
Беатриса улыбнулась.
— Устал?
— Да.
— К завтраку в половине девятого встать не сможешь?
— Обычно я вставал куда раньше.
— И тебе нравилась эта… трудовая жизнь… Брет?
— Очень.
— Ты тоже очень симпатичный парень, — сказала Беатриса и легонько поцеловала его в щеку. — Жаль, что ты так долго жил вдали от нас, но мы рады, что ты вернулся. Доброй ночи, мой милый.
В дверях она повернулась и сказала:
— Звонить, конечно, бесполезно — никто не отзовется. Но если тебе вдруг до смерти захочется жареных креветок или холодного чаю, или книжку — приходи ко мне. Правая дверь от лестницы, как и раньше.
— Доброй ночи, — сказал Брет.
Беатриса на секунду постояла у него за дверью, не отпуская дверной ручки, потом подошла к двери Элеоноры, постучала и вошла. Последние год-два Элеонора стала для нее опорой и утешением. Столько лет Беатриса могла рассчитывать только на себя, и ей негде было искать поддержки и совета. Ей стало легче жить, когда она смогла на равных общаться с Элеонорой, трезвый ум которой всегда был к услугам Беатрисы.
— Привет, Беа, — сказала Элеонора, которая сидела перед туалетным столиком и расчесывала волосы. Как и Саймон, она стала часто называть Беатрису просто по имени,
Беатриса опустилась в кресло и проговорила:
— Слава Богу, первый день пережили.
— Все вышло наилучшим образом, — заметила Элеонора. — Саймон вел себя прекрасно. Бедняга Саймон.
— Да. Бедняга Саймон.
— Может быть, Брет… Патрик предложит ему войти в долю? Как ты думаешь? В конце концов Саймон вложил много труда в наш конный завод. Было бы не совсем благородно все забрать после стольких лет отсутствия и безразличия к нашим делам.
— Да, наверное, так. Не знаю. Надеюсь, что предложит.
— У тебя усталый голос.
— А ты разве не устала?
— Знаешь, Беа, должна признаться, что я просто не нахожу между ними ничего общего.
— Между Саймоном и Патриком?
— Нет, между Патриком и Бретом.
Несколько мгновений они молчали. За окном тихо шуршал дождь. Потрескивали под гребенкой волосы Элеоноры.
— То есть… ты думаешь, что это не Патрик?
Элеонора перестала расчесывать волосы и подняла на Беатрису удивленно расширенные глаза.
— Конечно, это Патрик. Кто же еще?
Она положила гребенку и стала связывать волосы голубой лентой.
— Просто у меня такое чувство, будто это совершенно незнакомый мне человек. Странно, правда? Мы же прожили вместе двенадцать лет. Но он мне нравится. А тебе?
— Мне тоже, — ответила Беатриса.
У нее тоже было чувство, что она встретила незнакомого человека, и так же, как Элеонора, она не могла себе представить, кто бы это мог быть, если не Патрик?
— Разве Патрик никогда не улыбался?
— Очень редко. Он был серьезный ребенок.
— Когда Брет улыбается, мне хочется плакать.
— Бог с тобой, Элеонора! Почему?
— Не притворяйся, что не понимаешь.
Да, Беатриса понимала — как будто понимала.
— Он тебе не объяснил, почему не писал все эти годы? — спросила Элеонора.
— Нет. У нас не было возможности для откровенного разговора.
— Я думала, что ты его спросила, пока вы осматривали конюшню.
— Нет. Он был весь поглощен лошадьми.
— Как, по-твоему, почему он не хотел нас знать все эти годы?
— Может быть, мы ему, как говорила няня, «обрыдли». Да, собственно, это не более удивительно, чем то, что он убежал от нас. Видно, он просто не мог оставаться в Лачете.
— Наверное, это так. Но он был добрый мальчик. И он всех нас любил. Даже если ему не хотелось возвращаться сюда, почему бы ему не известить нас, что с ним все в порядке?
Поскольку Беатриса сама никак не могла найти ответ на этот вопрос, она помолчала.
— Наверное, решение вернуться далось ему нелегко, — сказала Элеонора. — Вечером у него было такое усталое, прямо-таки мертвое лицо. Оно у него и так-то не очень живое. Если его повесить на стенку, все бы думали, что это