Мне тебя заказали

восьмой — это год его рождения. Но первые? Там тоже что-то было памятное… И буквы… Буквы какие-то характерные…
Однако ничего из этого не получилось. Он ворочался на жёсткой койке и думал, думал. Голова горела словно в огне.
Насчёт умелой игры он не ошибался. И эта страшная игра продолжалась…
— Да этот Лычкин просто клад какой-то! — восхищался Гнедой. — Все бы умели так соображать. До того умен, просто страшно… А мы, паразиты и нахлебники, будем продолжать пользоваться этим острым умом. Полагаю, Живоглот, пришла мне пора познакомиться с господином Лычкиным. Пусть будет у меня завтра к полудню. Вернее, привези его сам. Очень уж желательно мне поглядеть на умного человека не только в зеркало, а то мне порой хочется об это зеркало голову разбить, до того я на этом свете одинок… Жду!

— Проходите, проходите, дорогие гости! — широко улыбался Гнедой Живоглоту и обалдевшему от невиданной роскоши Лычкину. — Как я рад вас видеть, знали бы вы… Варенька, солнышко, поприветствуй нашего нового гостя.
Высокая, пышущая здоровьем Варенька вышла к гостям в настолько короткой юбочке, что Лычкин смутился и кашлянул. Он умел ценить женскую красоту.
— Он ещё и стеснителен, наш дорогой гость, — рассмеялся Гнедой. — Он стесняется тебя, Варенька, он боится глядеть на тебя. И это неправильно, совершенно неправильно. Иди сюда, солнышко, пусть смотрит и завидует моему вкусу.
Она подошла и встала рядом с ним.
— Поцелуй нашего гостя, — приказал он. Она улыбнулась и чмокнула Михаила в щеку. Тот пунцово покраснел.
— А теперь ты её поцелуй, обними и поцелуй, — сказал Гнедой. Михаил молча выполнил просьбу, стараясь, однако, не переходить грань. Он знал от Живоглота, что Гнедой обожает вздор и фарсовые ситуации, но знал также, что замочить человека для него все равно, что высморкаться.
— Правда, хороша у неё жопка, а, Михаил Гаврилович? — призвал оценить красоту своей дамы Гнедой.
— Правда, — ответил Михаил.
Гнедой заливисто расхохотался.
— За то я её и люблю, честно говоря. Кто-то любит сиськи, кто-то губки, кто-то глазки. Для меня же главное в даме — это ляжки и жопа.
Он вдруг посерьёзнел, сжал тонкие губы. Напряжённо задумался о чем-то. Все замерли, ожидая, что он скажет. Думал он не меньше минуты.
— Так о чем я говорил? — очнулся он от забытья. — Склероз, понимаете, ранний склероз. Кстати, то же было у моего покойного батюшки Петра Адольфовича. И именно в моем возрасте.
Живоглот и Лычкин молчали.
— Вы говорили о жопе, Евгений Петрович, — осмелилась напомнить Варенька.
— Правда? — удивился Гнедой. — О жопе? Быть того не может! Как бы я посмел при даме?.. Впрочем, кто его знает, может быть, и говорил, от постоянного перенапряжения нервной системы ещё и не то скажешь… Но об этом позже. Теперь мы поговорим о других аспектах бытия. Ты пока иди, дорогуша, и распорядись насчёт хорошего ленча. С вином, икрой, холодными окороками и свежими фруктами. И лимоны не позабудь, — рассмеялся он. — А то наш Николай Андреевич не может купить себе лимонов. Это в корне неправильно, ибо в них витамин С, а он улучшает миропонимание и мироощущение. Вот наш покойный друг Мойдодыр наверняка в зоне недополучал витаминов, и каков результат?
Он пристально поглядел в глаза Лычкину. Тот умудрился выдержать этот страшный взгляд. Гнедой похлопал его по плечу.
— Я выражаю тебе свою признательность, Михаил, сын Гавриила, царство ему небесное. А я умею быть благодарным, будь уверен… А пока ещё одно дело. Ты Петра Петровича Сидельникова знаешь?
— Конечно, знаю, он защищал отца.
— Хороший адвокат. Очень хороший. Настоящий профессионал. Умеет защитить, значит, сумеет и потопить. Он наш с тобой общий знакомый. Твоё дело порекомендовать Петра Петровича Кондратьеву. Чтобы именно он защищал его. Сможешь? Тебе там ещё верят?
— Кондратьев верит, Никифоров верит, кстати, он вечером вернулся из Китая, Фролов смотрит косо, — чётко ответил Лычкин.
— Да? — нахмурился Гнедой. — Подозревает в чем-то?
— Нет. Просто недолюбливает.
— Вот сволочь-то. Что это он тебя недолюбливает, в толк не возьму? Впрочем, я сам его заочно недолюбливаю, не так давно он поставил меня в сложную ситуацию. Но с ним разберёмся позднее. Пока на повестке дня Кондратьев. А его надо упрятать далеко и надолго. Навсегда, я полагаю. Ты согласен со мной, Михаил?
— Согласен.
— И правильно. Я сам не люблю таких пустоголовых солдафонов. Выдрючиваются своими боевыми заслугами, словно это мы с тобой их туда, в «горячие точки», посылали. Короче, задача такая — срочно поедешь к Никифорову и предложишь ему кандидатуру