Кто зону топтал, тот много видал. Алексей Кондратьев видал действительно много: Афган, смерть жены и сына, бандитские «наезды», уголовные разборки на зоне. Все выдержал боевой офицер, но не потому, что цеплялся за жизнь, а потому, что хотел отомстить тем, кто его подставил. Волчьи законы зоны позади, впереди волчьи законы воли. Одинокий волк выходит на охоту…
Авторы: Рокотов Сергей, Стернин Григорий
страницах письмо… Но ответа не последовало. Сидельников с горечью сообщил ей, что по непонятным причинам Кондратьев письмо разорвал прямо на его глазах.
— Он очень странно себя ведёт, Инна. Очень странно. По-моему, он не совсем адекватен. Со мной не откровенен, что-то скрывает, замкнулся в себе… Сами понимаете, сколько всего свалилось ему на голову. Потеря жены и сына, потом история с наездом, потом ограбление склада, а потом… эта тёмная, страшная история, суть которой я и сам не могу понять.
— Он не мог убить человека, — прошептала Инна, вся почерневшая от горя и обиды.
— Кто знает, кто знает, Инна Федоровна, — покачал головой Сидельников. — Ведь на войне он убивал, не так ли? Значит, опыт имеет. А тут… столько всего. И этот покойник был таким подонком, я наводил справки — настоящий отморозок без чести и совести. Не исключаю, что Алексей Николаевич мог убить этого субъекта. Разумеется, я буду отстаивать совершенно противоположную версию, это я так говорю, для себя и для вас…
Он говорил настолько убедительно, что Инна и сама стала верить: защищаясь, Алексей убил бандита. Одного она не понимала — как за это можно судить, человек совершил убийство, защищая свою жизнь. Сидельников долго объяснял ей суть статей, предусмотренных за убийство, и уверял, что он никак не может отвечать по сто третьей статье за умышленное убийство, а в худшем случае будет отвечать по сто пятой за превышение пределов необходимой обороны, а там возможно наказание в виде исправительных работ или условного тюремного заключения.
— Только бы нам никто никакого сюрприза не преподнёс, Инна Федоровна, — говорил Сидельников. — Все-таки у Алексея Николаевича, безусловно, были нежелательные связи… Ну, с криминальными элементами, я имею в виду… Сами посудите, каким образом вся история с февральским наездом была так быстро замята? Это люди тёртые, из-за того, что Кондратьев дал им в офисе надлежащий отпор, они бы не успокоились… Нет, безусловно, тут дело гораздо сложнее… Но ничего, я буду готов ко всяким сюрпризам на суде. Все будет нормально, мы вытащим его, это вопрос моего престижа… Только бы он сам не отказывался от борьбы и не сказал бы на следствии и суде чего-нибудь лишнего…
Инна молчала, глотала слезы. Больше всего на свете ей хотелось, чтобы Алексей вышел на свободу и она смогла бы ему все объяснить… Потому что понимала, как она любит его, как ей без него плохо и одиноко на белом свете…
В середине августа Сидельников позвонил ей и сообщил, что суд состоится двадцать пятого.
— Не знаю, стоит ли вам туда идти, Инна Федоровна, — сказал Сидельников. — Это зрелище не для слабонервных. Там всякое может быть…
— А я и не слабонервная, — резко ответила Инна, имея твёрдое намерение пойти в суд, жалея о том, что её давно уже не вызывали в прокуратуру в качестве свидетеля. Она сама звонила следователю Бурлаку, просила разрешения прийти, но тот ответил, что в её приходе пока нет никакой необходимости.
Народу в зале было довольно много. Суд вызвал интерес у праздной публики. Ещё бы — бывший офицер, участник афганских событий, а ныне предприниматель, убил покушавшегося на его жизнь уголовника, только что вышедшего из заключения.
Реакция была довольно однозначная — поделом уголовнику, человек сумел постоять за себя. Хотя были и другие мнения. «Каждый человек — божье создание, — говорила какая-то сморщенная старушонка, одетая в чёрное. — И никто не имеет права никого лишать жизни. А эти предприятия, частные лавочки — все это от лукавого. Обманывают народ, бандюги… Ничего, осудят его, как миленького…»
В зале присутствовали и родители Алексея. Мать все продолжала писать сыну в тюрьму письма, чтобы тот признался и покаялся, тогда ему скостят срок. Он давно уже перестал отвечать ей.
Сергей Фролов в чёрном костюме и галстуке сидел рядом с высоченным, кудрявым Олегом Никифоровым. Инна, одетая в строгое темно-зеленое платье, держалась особняком. В самом заднем ряду сидел бледный и какой-то нарочито неряшливый, с всклокоченными волосами Михаил Лычкин. Кроме явно праздных, не имеющих к делу никакого отношения людей, в зале внимательный человек мог бы обнаружить и двух деловых, хорошо одетых мужчин лет тридцати пяти, державшихся особняком и изредка обменивавшихся короткими репликами и замечаниями. Пётр Петрович Сидельников был деловит и мобилен, он зорким быстрым взглядом окидывал зал, что-то записывал в маленький блокнотик, закусывая губу, о чем-то напряжённо думал. Могучий Бурлак в темно-синем толстом свитере выглядел совершенно равнодушным, позевывал, прикрывая рот рукой, и спокойно ожидал начала суда. Хотя на душе у бывалого следователя было вовсе
