Мое падение

шипит мне в губы.
— Неееет. Я неееее подчиняюсь, — стоном отзываюсь ему в губы, ногтями грудь его царапая.
— А вот это мы сейчас посмотрим, угрожающе усмехается он, заранее зная, что я проиграю, сдамся ему в плен. В плен его слов, его губ, его тела, его рук, которые меня не пощадят. И я хочу в этот плен. Хочу это сладкое наказание, до тянущей боли внизу живота. До ломоты в костях.
— Накажииии, — на выдохе прошу я в его чувственные губы.
И он наказывал. Заставлял стонать и кричать до хрипа. Наказывал ласково и грубо. Беспрерывно, убивая и воскрешая меня заново. И я тонула в его взгляде, полном желания и обещания. Еще никогда и никого я не хотела настолько сильно. Он шептал мне на ухо пошлые, порочные слова, комментируя все, что со мной делал и что еще сделает. Мы прерывались только на обед, а потом заново погружались в друг друга. Запредельная страсть, казалось, от нее тяжело дышать, и воздух вокруг был тягучим, густым. Но зачем мне нужно дыхание, когда он заставляет дышать им, повторяя, что по-другому никак?
А потом он сам отвез меня в аэропорт. Я была почти в бессознательном состоянии, истерзанная его лаской, с припухшими губами и воспаленной кожей. Он долго не выпускал меня из машины, прощаясь поцелуями, заглядывая в глаза. Прощаясь угрозами и приказами вернуться в срок, и не днем позже. А я улыбалась как наивная и счастливая дурочка, соглашаясь с ним. И с такой же глупой улыбкой садилась в самолет, думая о том, что неделя без него это действительно много. БОЖЕ, Я ПРОПАЛА! Вот какая ты, ЛЮБОВЬ!

Дома у родителей я пробыла ровно четыре дня. Я не выдержала недели без него. Это действительно чертовски много. Особенно, когда Дан звонил мне каждую ночь, не давая уснуть, рассказывая, как мало кислорода вокруг него осталось, заставляя признаваться меня в том, что я сама дико скучаю, описывая в красках, что он сделает со мной по приезду. Играя со мной, приказывая касаться себя, ласкать грудь, и так же больно щипать, спускаться ниже, растирать влагу между складочек, массируя клитор, тихо стонать ему в трубку, и рассыпаться в оргазме. А после, со счастливой улыбкой выслушивать его ругательства, и обещания разорвать на части. Я хотела прислать ему фото, но он запретил, сказав, что если я пришлю ему себя и свои части тела, он тут же прилетит за мной. И мне все это безумно нравилось, еще никогда я не была настолько, счастлива с мужчиной. Пусть он не признавался мне в любви, но он делал это другими словами, которые звучали сильнее и красноречивее, чем слово «люблю».
Через четыре дня я собрала чемоданы, спустилась вниз к маме и оповестила ее о том, что улетаю назад. Мама все понимала по моей улыбке после телефонного звонка или сообщения от него.
Но, прежде чем отпустить меня к нему, она усадила меня рядом с собой, долго смотрела в глаза, считав с них всю информацию и все-таки задав вопрос.
— И кто он? — с улыбкой спрашивает она. А я не смею ей врать или хитрить, что я не понимаю. Это моя мама, которой можно рассказать все.
— Мам, мамочка, я влюбилась. Безумно влюбилась, — кладу голову ей на колени, чтобы она меня, как в детстве, погладила по голове, перебирая мои волосы.
— Ты уверена, дорогая? — тихо спрашивает она. — Алексея ты тоже, кажется, любила. И что из этого вышло?
— Нет, мама, это другое. Это небо и земля. Алексея я не любила. Я поняла это с ним. Он показал мне, что такое любовь. Мамочка, мне вообще кажется, что он — моя первая и самая настоящая любовь. Мам, я такая дура, да? — глубоко вдыхаю.
— Ну что ты, милая, девочка моя. Ты не дура. И, по-моему, ты действительно влюбилась. Любовь — она разная, у каждого своя. И я действительно верю, что у тебя это сейчас по-настоящему, не надо ничего говорить, я вижу все по твоим горящим глазам. Но такая любовь, она может гореть ярко, гореть, обжигая всех на своем пути. И в конце сжечь все дотла.
— Я знаю, мамочка, я понимаю. Или долго и счастливо, или прямиком в бездну, в свободном падении.
— Тихо, — прерывает меня мама. — Никакой бездны, никакого падения. Только долго и счастливо. Мысль — она материальна.
— Спасибо, мамочка. Но он такой сложный. С ним так тяжело.
— Естественно, сложно, — хитро усмехается она. — По-другому никак. Ты же моя дочь. Я тоже выбрала себе в мужья самого сложного человека.
— Да ладно? Папа — сложный?
— Ну, это сейчас он такой добрый, мягкий и понимающий. А когда мы с ним встречались…., она останавливается, как будто вспоминает что-то. — Ну, да тебе не надо это знать. В общем, надо просто безгранично любить такого человека. Отдавать ему всю себя без остатка. Но, не теряя, при этом, чувство собственного достоинства, — легко сказать. С Даном я теряю, все: разум, гордость, стыд. Я теряю саму себя.
— Можно я буду