Мое падение

голосом, тихо, еле слышно произносит она. Замолкает, сглатывает, как будто подбирает слова, но никак не может это сделать. — Давай присядем, — просит она, указывая на диван. Не дожидается моего ответа, сама садится. Подхожу к ней, сажусь рядом, вплотную прижимаясь к ее ногам. И чувствую ее дрожь.
— Дюймовочка, что случилось? — спрашиваю ее, беру за руки. Ее ладони очень холодные. Смотрит на наши руки, сплетает пальцы, немного сжимает, глубоко вздыхает, поднимает глазки, смотрит с волнением, тревогой. И мне ни хрена это не нравится.
— Твою мать, Ксюша! Что случилось?! Ты сама не своя, — требую ответа.
— Дан, — опять повторяет она, глубоко вздыхает. — Час назад мне звонила Кристина, — замолкает, а меня всего выворачивает. Эта мразь что-то наговорила Дюймовочке? Обидела ее?!
— Что она от тебя хотела? И как эта сука, узнала твой номер?
— Дан, — снова повторяет мое имя, как будто не может ничего вымолвить.
— Дюймовочка, хорошая моя, не молчи, ответь, пожалуйста. Что случилось? Что наговорила тебе Кристина? — сжимаю наши сплетенные пальцы, пытаясь согреть ее ледяные ладони, унять ее дрожь.
— Дан, она звонила тебе утром, но не нашла тебя, — хочу ее перебить, сказать что мне плевать на звонки этой суки. Но сжимая губы, молчу, чтобы дослушать Дюймовочку до конца. — Она сказала… сказала, — опять глубоко вдыхает. — Она сказала, что сегодня утром, в пять утра, твоего отца не стало, — наконец выдает она, не прекращая смотреть мне в глаза. Ничего не понимаю, что она говорит?
— В смысле не стало? А где он? — спрашиваю, но в глазах Дюймовочки уже написаны все ответы. Тело пронзает острая боль, простреливая грудную клетку. Мне кажется, я не могу вдохнуть.
— Дан, он… Александр ум…
— Замочи! Не продолжай. Не хочу этого слышать! Я все понял, — вижу, как глаза Ксении наполняются слезами. Высвобождаю руки из ее захвата. Нет! Она ошиблась. Мой отец жив! Я только вчера с ним разговаривал. Сегодня нам надо ехать в клинику. Кристина! Эта тварь соврала! Я игнорировал ее, и она решила пойти на крайние меры, чтобы я ей перезвонил. Сейчас я позвоню отцу, уточню время нашей встречи. А после, поеду и убью эту тварь Кристину, чтобы больше так не говорила. Подхожу к окну, открываю его. Глубоко вдыхаю сырой озоновый воздух, смотрю на дождь, набираю номер отца. Телефон отключен. Набираю еще раз, и еще, и еще. Изнутри разрывает адская боль, страх, неприятие произошедшего. Не могу смириться с тем, что сказала Дюймовочка. Набираю мать. Она не берет трубку. Слушаю монотонные гудки: один, второй, пятый, десятый. Сбрасываю, набираю еще раз. Опять гудки, которые режут мне слух, отдавая фантомной болью в груди. После долгого и мучительного ожидания мать, наконец, поднимает трубку. Внутри загорается какая-то призрачная надежда. Но как только я слышу поникший, убитый, еле слышный голос матери… Надежда рушится, рвется, разбивается вдребезги, разлетаясь на мелкие осколки.
— Где отец? Дай ему трубку! — требую я, хотя уже понимаю, что этого не произойдет. Мать молчит, а через минуту, начинает рыдать в голос, разрывая мне сердце.
— Как?! Как это произошло!? Я разговаривал с ним вчера вечером. Все было хорошо?! — требую ответа.
— Он… всхлипывает она. — Да, вечером все было хорошо. Ему было даже лучше, чем позавчера. Он сказал, что боль отступила. Хорошо поел, посмотрел со Стасом футбол, даже спорил с ним по поводу игры. Мы легли спать. А в четыре утра он разбудил меня просьбой накапать ему валокордина, сказал, что задыхается, сердце болит. Когда я принесла лекарство, он был уже без сознания. Пока мы ждали скорую, Стас пытался ему помочь… Но… Скорую он не дождался. Ровно в пять они констатировали его смерть. — СМЕРТЬ, стучит у меня в висках. Мать продолжает рыдать. Просит немедленно приехать. Сбрасываю звонок, продолжая смотреть на дождь. Погода с утра мерзкая. На улице август, а похоже на октябрь. Холодно стало. Меня пробивает дрожь от холода. Кажется, еще чуть-чуть и пойдет снег. Руки трясутся, сжимаю их в кулаки. Чувствую, как теплые руки Дюймовочки прикасаются к моей спине. Ведет ладонями, поглаживая, слегка, невесомо, но отдает столько тепла. Обвивает ими мою талию, прижимается лицом к спине. А я не могу пошевелиться.
— Принеси, пожалуйста, водки, — отрывается от меня. Выходит. Слышу, как Юля опять возмущается. Но Дюймовочка ее обрывает. Я не знаю, что она ей говорит, но это заставляет замолчать Юлю. А я смотрю на дождь. Он льет с самого утра, не прекращая и, кажется, нет ему конца. Ведь я чувствовал! С самого утра чувствовал эту звенящую пустоту внутри. Тупая боль пробивает виски, дождь усиливается, порывами ветра швыряя холодные капли мне в лицо. Я умываюсь, ими. Вроде бы дышу, глубоко дышу,