Мое падение

а надышаться не могу.
Слышу тихие шаги Ксении. Она принесла водку. Поворачиваюсь к ней, забираю бутылку, сворачиваю крышку, делаю пару глотков, но не чувствую вкуса, как будто воду пью безвкусную. И волком выть охота, от пустоты этой адской. Делаю еще пару глотков, закрываю крышку. Все, больше нельзя, мне к матери ехать надо. Дела похоронные решать. Сейчас не время упиваться горем, отца надо проводить с достоинством. Дюймовочка сказать что-то хочет, открывает рот, но замолкает. Подхожу к ней вплотную, в глаза заглядываю, а в них слезы плещутся, вот-вот хлынут наружу. Но она держится. Я бы и сам хотел заплакать. Может тогда перестало бы так давить мне на грудную клетку, и вдохнуть бы смог спокойно. Но, не могу. Я не умею плакать. Одинокая слеза все-таки срывается и катится по ее щеке. Смахиваю ее пальцем. Обхватываю ладонями ее печальное личико. Она немного вздрагивает от моих ледяных рук.
— Не плачь, — прошу я, и вижу, как слезы вырываются наружу и уже беззвучно текут по ее щекам. Она так красиво плачет. Тихо, молча, ни звука не издает. Как будто из глаз просто льется вода. Она даже не всхлипывает. Наклоняюсь к ней, собираю ее слезы губами, пробую их на вкус. И не могу понять, почему она плачет. Моего отца она видела один раз. Но ее печаль и боль, она неподдельная, настоящая. Целую ее губы, соленые от слез. Дюймовочка, с каким-то рваным надрывом издает стон в мои губы. Отрывается от меня, в лицо мне смотрит, как будто найти там что-то хочет.
— Дан, я… Я очень сожалею…
— Тссс, — прерываю ее речь, подношу палец губам. — Молчи, не надо, — она все понимает, кивает в ответ, прижимается к моей груди, крепко обнимает. И мне на мгновение становится легче. Дышу полной грудью, вдыхая ее сладкий медовый запах. Надышаться пытаюсь, насытится ее ароматом. Потому что знаю, как только отпущу ее, грудную клетку опять сдавит.

Я чувствовала его боль. Я так четко ее ощущала, кажется, до нее можно было дотронуться. Чувствовала дрожь под своими руками, которая его пробирает. Мне хотелось забрать его боль. А он меня утешал. Мои слезы губами собирал, прижимал, и не позволял произносить слова утешения. Обнимала его, а сама представляла, что бы было, если бы с моим отцом что-то случилось, я бы, наверное, не пережила этого. Гнала эту чертову мысль от себя, потому что это даже представить было страшно.
Он уехал к матери. А я дома сидела и в стену смотрела. Все время думала о нем. Сто раз позвонить хотела, голос его услышать. Но останавливала себя. Не до меня ему сейчас. А он пришел сам на следующий день. Молча пропустила его в квартиру, чаю его любимого заварила. Смотрела на него и не узнавала. Лица на нем не было — бледный весь, напряжённый. Чай пьет, молчит и мне ни слова не позволяет сказать. Он в охапку меня сгреб, усадил на колени, волосы мои перебирал, целовал их, и глубоко вдыхал постоянно. Мы так и просидели весь вечер, слушая звенящую тишину. Когда на улице совсем стемнело, он уходить собрался, а я губы кусала, чтобы не просить его остаться. Отпускать не хотела. Дан перед дверью остановился, долго смотрел на меня. А потом произнес:
— Завтра похороны. Я хочу, чтобы ты со мной пошла, — а в глазах его мольба.
— Дан, я…. Мне кажется это не время и не место что-то изображать. Да и не могу я, — а он усмехнулся как-то горько и тыльной стороной ладони по лицу меня погладил.
— Не нужно ничего изображать. Я просто прошу тебя со мной быть. Дышать мне трудно, понимаешь? А с тобой рядом легче. Завтра ты мне нужна будешь. Тобой дышать буду Дюймовочка, — а я не знала, что ему сказать. Рот как рыба открывала и закрывала. Как будто мне самой дышать трудно стало. Сердце удары пропускало. И в груди гореть начало, сильно, до боли. И внутри все переворачивается.
— Да, конечно, во сколько? — только и могла вымолвить я. Он сказал, что заедет за мной. Дверь за ним закрыла. В комнату прошла, к окну. Смотрю, как он уезжает, и в себя прийти не могу. Тоже начинаю задыхаться без него. Хочется выбежать к нему, обнять просить остаться, или чтобы с собой забрал.
На похоронах он был со мной, ни на шаг от меня не отходил. Пальцы наши переплел и сжимал их постоянно, как будто боялся, что я уйду. Время от времени губами к виску моему прижимался, и глубоко вдыхал. Мать его плакала безутешно, но ее Стас постоянно утешал. Погода за два дня так и не наладилась, пасмурно было, небо пепельное, серое. Я старалась не смотреть на Александра. Хоть я его и плохо знала, но человек он был хороший. И совесть меня удушливая мучала. Он был так рад за нас, со свадьбой просил не затягивать. А мы обманули его.
На кладбище народу было очень много. Родственники, друзья, коллеги Александра. А мы как бы отдельно, поодаль стояли. Я, Дан, Ромка и Роберт. Я слышала, как люди