Мое падение

я врач. Я говорил папе, что стану таким же врачом как он, и видел, как он искренне улыбается, гордится мной. А потом я посмотрел фильм про полицию. И захотел стать полицейским. Я боялся сказать об этом отцу. Боялся, что он расстроится, обидится на меня. Украдкой доставал из папиного шкафа его дембельскую форму, надевал его фуражку, закрывался в своей комнате, и представлял себя полицейским. Однажды папа неожиданно раньше вернулся с работы и застал меня играющим, в его фуражке. Мне стало так стыдно, а папа сказал, что не обижается, что ему не важно, кем я стану, хоть дворником. Он всегда поддержит меня, и будет гордиться мной. Самое главное, чтобы человеком я стал хорошим. А я, Дюймовочка, ни хрена не оправдал его надежды. И врачом не стал и из полиции ушел, и человеком хорошим тоже не стал. За месяц перед смертью он сказал, что очень хочет, чтобы у меня была настоящая семья, любящая жена и дети. А я и тут его подвел. И с матерью просил помириться, с братом начать общаться, а я пересилить себя не смог…. — Дан не отрывается от моих колен, еще сильнее прижимается, и опять глубоко вдыхает мой запах полной грудью.
— А что произошло у тебя с матерью и братом? Да и с Кристиной у тебя странные отношения. У вас что-то было? — спрашиваю я, и чувствую, как Дан напрягается. Какой черт меня дернул задать это вопрос? Кто я такая, чтобы он рассказывал мне все тайны своей семьи? Дан поднимает голову, смотрит на меня, вижу, как медленно на его лицо наползает маска. Он закрывается.
— Извини. Это не мое дело. Пожалуйста, забудь про мой вопрос, — прошу его я, проклиная свой язык. И почему я сначала говорю, а потом думаю?! Дан поднимается на ноги, вновь садится на кресло, долго, без эмоций, смотрит на меня.
— Ты действительно хочешь знать, что произошло с нашей семьей? — спокойно спрашивает он.
— Да. Ели ты хочешь мне рассказать. Я вижу, тебе неприятна эта тема.
— Неприятна, — усмехается Дан. — Неприятно — не то слово, здесь скорее… он останавливается, подбирая определение. Но так его и не находит. А на лице все та же маска безразличия. — До определенного момента у нас была обычная семья. Мама, папа, старший брат и я. Все как у всех. Обычно матери всегда больше любят младших детей, потому что они младшие. Но у нас было по-другому. Мать всегда больше заботилась о Стасе. И ее можно было понять. Он рос болезненным ребенком с самого рождения. Недоношенный, плохой иммунитет. Переболел всеми возможными и невозможными детскими заболеваниями: астма и прочие. Мать не вылезала с ним из больниц и поликлиник, санаториев. Поэтому меня воспитывал отец. Поэтому и ближе мне был всегда. Но мать я тоже любил и брата любил. Отец мне объяснял, почему мама проводит с ним больше времени, чем со мной, и я ее понимал. Но к отцу все равно тянулся больше.
Когда я вернулся из армии, я встретил ее, — о, Боже, он действительно хочет мне рассказать свою историю. А мне почему-то уже не хочется ее слышать. Потому что я понимаю, что она — это Кристина! Сглатываю, глубоко вдыхаю, но продолжаю его слушать.
— Я только сошел с дембельского поезда. А она на перроне стояла. Встречала какую-то тетку, но ее поезд задержался. А я сразу в толпе ее заметил, она ярким пятном из всей серой массы выделялась, — все это он говорит ровно, спокойно, монотонно, даже с безразличием каким-то. Но я помню его слова о спрятанных эмоциях за маской. — Я сам к ней подошел и спросил, не меня ли она встречает. А она глаза свои поднимает, ресницами хлопает, растеряно смотрит на меня. А у меня дыхание спирает от взгляда ее невинного. От глаз ее красивых. Тогда они мне казались красивыми, а не лживыми и алчными. Невинной семнадцатилетней девочкой казалась, что я дотронуться до нее боялся, чтобы не испачкать ее грязными мыслями. А мысли и фантазии были очень порочные. Меня безумным возбуждением от ее прикосновений било. Я год ее не трогал, боялся, что пропадет эта невинность. Если б я знал, что это тогда мне только казалось. Видел в ней то, что хотел увидеть. Всех шлюх на районе перетрахал, а ее не трогал. Гулял с ней, в кино водил, в парки, кафе. Домой провожал, а она все время на чай меня звала, кофе, фильм вместе посмотреть, а я боялся с ней наедине остаться, потому что знал, что не выдержу, возьму, как только закроется за нами дверь. Отказывался, а сам бежал очередную бабу трахать, жестко трахать, чтобы хоть немного свой голод по ней унять. Серьезно с ней хотел, по-настоящему, чтобы как положено. Но через год не выдержал, мы дома у меня были, я ее с отцом решил познакомить, он сам настоял на знакомстве. Сказал, что хочет посмотреть на ту девушку, в которую я безумно влюблен, — его слова режут мне сердце, вскрывая раны. «Безумно влюблен» въедается мне в голову и эхом разлетается. Смотрю на него, вслушиваюсь в слова, голос его слушаю. Но его голос ровный,