Мое падение

То машину новую купит, то в Париж на неделю улетит. Мать ему все готова была отдать.
Когда первый раз из трехмесячной командировки вернулся, думал, разорву ее на части, из постели сутки не выпускал, насытиться ей никак не мог. А позже сережки у нее новые с рубинами заметил, и колечко новое, она вообще украшения очень любила. Я, конечно, дарил, но не часто, бюджет не позволял. Спросил у нее, откуда красота такая, она сказала, что у подруги дешево купила, подруге деньги срочно нужны были. И я, как последний лох, верил каждому ее слову, верил, ведь моя женщина не может меня обманывать. Роберт тогда часто смеялся надо мной, подкаблучником называл. А я ухмылялся ему в ответ, отвечал, что он не знает, что такое любовь, жену свою не любил никогда, а если бы любил, то и подкаблучником бы стал, и хорошо бы ему там под каблуком было, лишь бы его женщина довольна была. Я все для нее делал, я бы сдох за нее не задумываясь. И резало мне по венам, что моя женщина не может себе позволить того, что хочет. Рассказывает мне, как подруги ее по курортам по три раза в год мотаются. А я обещаю, прошу потерпеть немного, и все у нас будет, и мы куда-нибудь рванем обязательно. Поэтому и терпел все эти лишения в командировках.
Ничего вокруг не замечал, а надо было. Ее люблю, скучаю, в телефон услышу — мурашки по коже бегут как в первый раз. Четыре года вместе были, за это время остыть немного должны были, а мне казалось, что ее с каждым днем сильнее люблю.
Когда в очередной раз из командировки этой проклятой, удушливой вернулся, в постели, больную ее застал, бледная вся, сама не своя. Говорит, что по-женски что-то, кровотечение какое-то. Я ни хрена, конечно, в этом не понимаю, отца на автомате набираю, а она трубку выхватывает, говорит, что все нормально, что лучше ей уже, что в больнице была. И чтоб я не вмешивал отца в женские дела. Что так бывает, скоро ей лучше станет. Я думал, с ума сойду за этот день, она подавленной мне казалась, как будто скрывает что-то от меня. Но на следующий день ей действительно легче стало, а еще через день на работу вышла. И меня отпустило тогда.
Последний раз на пять месяцев на Кавказе застрял, но это была последняя командировка. Кристина не знала, я ей не говорил, сюрприз решил сделать. Квартиру обещали вот-вот дать. Да и денег я скопил достаточно. И в звании, должности обещали повысить, в следаки хотел уйти.
Приехал раньше на две недели. Точнее, я в срок приехал, как положено, но она об этом не знала. Я уже в городе был, звонил ей, сказал, что позже приеду, выяснял, где она. Сюрприз хотел сделать. Кольцо купил с бриллиантом, оно стоило как вся моя машина. Цветов ее любимых заказал несколько корзин. Решил, что все, жениться нам пора. Значит эта бумажка, не значит, но мои дети должны в браке родиться. Она сказала, что на работе до шести будет. А я в обед домой приехал. На этаж поднялся, двери своим ключом открыл…. И тут начался мой персональный ад. — Дан замолкает, а я знаю, что будет дальше. Это как пресловутом анекдоте, муж вернулся раньше из командировки, а жена… От его рассказа мне уши хочется заткнуть и волком выть. И слезы на глазах наворачиваются. Потому что понимаю, что их не просто интрижка связывала. Любил он ее, безумно любил. А может и любит до сих пор. А меня, видимо, не полюбит никогда.
Но то, что он рассказывает потом, приводит меня в шок, полностью переворачивает его историю, от неземной любви до полного ужаса. В горле ком застревает, и слезы сами по себе текут. Хочется сказать, чтобы замолчал, кинуться на шею ему, в губы его чувственные впиться, и сказать, что он самый лучший, что он умеет любить. Возможно, многие его осудят и ужаснутся его поступком. А я в данный момент злорадно, маниакально рада, что он так поступил и его ужасный для общества поступок, кажется мне малой долей того, что он мог сделать.

Мой монолог откидывает меня в прошлое на четыре года назад. Нет, в данный момент я не испытываю той боли, злобы, ярости и даже безумия того дня. Я там, в той квартире, наблюдаю за происходящим со стороны. Как будто смотришь малобюджетный фильм, но чем-то цепляющий: ты переживаешь за героев, но понимаешь, что это всего лишь кино, придуманная история. Чувствую себя зрителем со стороны. Нет ни каких эмоций. Я просто передаю сюжет Дюймовочке. Зачем я это делаю? Не знаю. Ни одному человеку не рассказывал эту историю. Конечно, о случившемся знает моя семья, друзья, но только в общих чертах, без деталей и эмоций, холодные факты. А ей рассказываю все как на исповеди. Слова льются сами собой. Мне даже кажется, что я не до конца осознаю этого. Она спросила, хочу ли я ей это рассказать, и меня понесло. По мере того как я все это говорю, все больше ухожу в себя.