Мое падение

угасать. И на счет ребенка она не соврала, Кристина утверждала, что он был именно моим, но я и так это знал, чувствовал, что не соврал мне Стасик. А детей она не хотела, мол, рано ей еще было. Рано! Понимаешь? Видимо эта шмара еще не нагулялась. А Стасик, мол, достойный мужчина, которой сможет обеспечить ей достойную жизнь. Она, мол, сама хотела мне все рассказать, но я явился без предупреждения и чуть не убил ее и родного брата. В общем, я чудовище, неадекватный отморозок, которому видимо на Кавказе крышу снесло. Вот она вся ее лживая, лицемерная, алчная правда — ей не хватало, денег. Я богиней ее считал. А она, оказалось, всего лишь деловая шлюха, алчная и падкая на деньги… — и тут я останавливаюсь, и ни черта не соображаю, зачем я сейчас все как на духу рассказал Дюймовочке. Поворачиваюсь к ней, а она опять сидит и беззвучно плачет, пытаясь скрыть это от меня, слезы утирая. Поднимается с места, подходит ко мне, садится на мои колени, обвивая своими ногами. В глаза мои смотрит, и там такая боль плещется. Боже, какая она чувствительная. Нежная, ранимая, и в тоже время сильная и несгибаемая девочка.
— Вот так вот, Дюймовочка, и подыхает любовь. И убивает внутри все чувства разом, выжигая все на своем пути, — сжимаю ее талию, прижимаю к себе ближе. Большими пальцами утираю ее слезы. — А вот теперь ты мне скажи, какого хрена я тебе все это рассказал? Ведь я никому и никогда не рассказывал этого с такими подробностями. — Ксения, смотрит на меня, качает головой, не находя ответа. А он мне и не нужен. Это вопрос я скорей задал себе, чем ей.
— Ты… Ты до сих пор ее любишь? — тихо так, осторожно, спрашивает она, лицо мое ладошками обхватывает и взгляд удерживает. Что она там хочет найти? Ответ на свой вопрос?
— Нет, Дюймовочка. Моя любовь давно умерла, я ее похоронил, кремировал и пепел по ветру развеял. Раньше я ее ненавидел, хотел уничтожить. Но знаешь, когда мы с тобой в гостях у меня дома были, я понял, что вообще ничего к ней не испытываю, даже ненависти. Она плакала, а мне было все равно. Как будто она место пустое. Жалко только ее. Нихрена она в жизни не поняла и не поймет, наверное. — Ксюша, немного хмурится, пальчиками мое лицо поглаживает, а в ее зеленых омутах печаль разливается и вопрос немой. Только вот я не пойму, что я должен ей ответить.
— А что происходит между нами? — ах, вот что значит этот взгляд. Если бы я знал, я бы, наверное, ответил.
— Падаем мы, Дюймовочка. На полной скорости вниз, в неизвестность. И наверное разобьемся.
— А мы вместе падаем?
— Вместе. И разобьемся тоже вместе, — и похоже ей нравится мой ответ. В глазах ее надежда загорается яркими искрами. Черт бы побрал эту рыжую ведьму, мне нравится ее надежда, ей все равно, куда мы катимся, лишь бы вместе.
— Не могу я, Дюймовочка, понимаешь. Не могу дать тебе того, что ты хочешь. Не умею я чувствовать по-настоящему. И не хочу! А ты большего требуешь!
— Я требую? — удивляется она.
— Да, — отвечаю, по губам ее сладким пальцами прохожусь. Ее ротик, приоткрывается и губы такие мягкие.
— Как я требую?
— Требуешь. Губами своими требуешь, — хватаю ее за ворот футболки, тяну на себя. Провожу языком по сладким губам. — Телом своим красивым и податливым, требуешь! — шепчу в губы, провожу руками по ее телу. Хватаю за края футболки, снимаю ее, отшвыриваю на пол. Прохладный утренний ветерок обдувает ее обнаженную грудь. Сосочки розовые превращаются в бусинки. Всасываю твердую горошинку, играя с ней языком, слегка потягиваю зубами. Дюймовочка прогибается, запрокидывает голову, подается ко мне, подставляя свою красивую грудь моим губам. Выпускаю сосок, слегка дую на него, по ее телу разбегаются мурашки.
— О. Божеее, — мягко стонет она.
— Требуешь стоном своим сладким, — шепчу ей, покрывая поцелуями упругие груди, слышу ее рваные вдохи. — Каждым вдохом своим требуешь, — обхватываю ее груди, свожу вместе, большими пальцами одновременно ласкаю ее твердые бусинки. Меня бросает в жар от ее вида, от прогиба спины, от приоткрытых губ, с легким, еле слышным стоном. Чувствительная, красивая, сексуальная. Извивается на мне, требуя большего. Ножки свои красивые сжимает, зажимая мои бедра. Не смотрит на меня, голова откинута назад, глаза прикрытые, наслаждается моей лаской, трется киской о мой с каждой секундой твердеющий член. Хватаю ее за волосы, снимаю заколку, распуская красивые огненные волосы, зарываюсь в них пальцами, заставляю поднять голову и смотреть на меня.
— Требуешь глазами своими ведьмовскими, зелеными, — ее глаза распахиваются, впиваются в мои. Ее руки ложатся на мою обнаженную грудь, слегка царапая кожу ногтями.
— Я не требую. Яяяаааа, — опять стонет от того, что я начинаю медленно раскачиваться,