Тридцатый сентябрь сделал мне «щедрый подарок». Новость о том, что у меня остался всего год, чтобы стать матерью. И двух мужчин, один из которых разучился любить, а другой не может стать моим, потому что женат на другой. Один разрушит меня до основания, другой — воскресит. А мое разбитое одинокое сердце не захочет выбирать.
Авторы: Субботина Айя
по которому спускаюсь в маленький сад с беседкой, которая уже кем-то занята. Наверное, я слишком громко чертыхаюсь, потому что одинокая фигура тут же вскидывается и, прищурившись, я различаю в ней знакомые черты моей неразговорчивой и нелюдимой Правой руки.
— Снова прячетесь? — спрашиваю я, на секунду подсвечивая нашу темноту огоньком зажигалки.
Евгения демонстративно машет рукой, разгоняя дым. Плевать: здесь полно места, я не обязан запрещать себе слабость только потому, что кто-то начитался статей о вреде пассивного курения. И потом — она всегда может уйти.
— Просто дышу воздухом, — отвечает она и поворачивается ко мне спиной.
Сегодня на ней лаконичное черное платье длиной чуть ниже колен, туфли на устойчивых каблуках и привычный минимализм в украшениях и косметике. Возможно, я смотрю на нее через призму собственного пофигизма, но разве так должна выглядеть счастливая замужняя женщина? Хотя, что я знаю о семейном счастье? Мое собственное — лишь отражение эмоций Элли, которые приходится впитывать, чтобы мимикрировать в ответ. В мире не существует женщин, способных без проблем принимать тот факт, что их позвали в жены не из большой любви, а из соображений здравого смысла и логики.
— Как вам живется семейной жизнью? — спрашиваю я, и Евгения передергивает плечами.
— Спокойно, — говорит после небольшой заминки. Что ж, хотя бы не врет, притворяясь радужным мыльным пузырем.
— Звучит не очень по-женски, — не могу смолчать я.
— А почему вы не с женой, Лука? — тут же интересуется Левитская. В голосе искрят злые нотки, но она быстро берет себя в руки и, даже не дав мне ответить, извиняется: — Простите, я немного устала. Если вы не против, я бы хотела…
— Да, уходите, — перебиваю на полуслове и рукой с зажатой сигаретой машу в сторону двери. — Можете сказать водителю, чтобы отвез вас: мне еще минимум пару часов придется развлекать этот паноптикум.
— Не очень лестное высказывание в адрес сотрудников, — морщит нос она.
— Зато честное.
Она благодарит, желает мне хорошего вечера и идет к арочному выходу из беседки.
Но спотыкается, вскидывает руки — и неловко заваливается плечом на деревянную стойку. Что-то бормочет сквозь зубы, потирая ушибленное плечо, и дергается, когда я сжимаю на нем пальцы, чтобы проверить, все ли в порядке. Мало ли: она выглядит такой маленькой и беспомощной, да еще и это дурацкое невыразительное черное платье, под которым я практически слышу скрип хрупких кукольных шарниров.
— Со мной все хорошо, Лука, я просто споткнулась.
— Уверены? — Я сильнее сжимаю пальцы, прощупывая под тканью острое тонкое плечо.
— Опасаетесь иска от профсоюза? — насмехается Евгения, но ее голос опадает до мягкого хрипа.
Я стою так близко, что вижу короткие завитки выбившихся из прически волос.
Чувствую запах ее духов: что-то сладко-дымное, с горечью.
Что-то звенит в воздухе у меня за ушами, глушит, словно динамит.
И моя рука поднимается выше по плечу, до шеи, которую я обхватываю всей ладонью, подавляя желание сжать чуть сильнее.
Что это? Последняя придурь организма? Попытка мозга напомнить, что мне не «уже почти тридцать пять», а «еще нет и сорока»?
Я жадно затягиваюсь сигаретой, и этой же рукой обхватываю женское бедро. Собираю податливую ткань в кулак, задирая выше и выше, пока пальцы не касаются теплой и абсолютно голой кожи над кружевом чулка.
— Не надо, Лука. — Евгения царапает тыльную сторону моей ладони, но именно это тянет меня еще выше, до какой-то новой грани, где я готов прямо сейчас задрать ее скромное платье, наклонить и жестко выебать.
Ее — мою послушную и холодную Правую руку.
Ее — чужую жену.
— Хватит! — шарахается она и с силой вырывается на свободу.
Я все жду, что обернется, чтобы залепить мне пощечину, или выплеснуть ушат заслуженного дерьма по поводу злоупотребления служебным положением, но Левитская просто уходит.
А я тянусь за следующей сигаретой.
Глава сорок девятая: Сложный
Я думал, что после смерти дочери уже никогда не смогу это почувствовать: тепло от ощущения маленькой жизни в руках, от того, что легкие наполняются невероятным детским запахом от одного только вдоха над покрытой пушком волос головки.
Но это происходит снова и снова, каждый раз, когда Юля просит приехать, чтобы помочь мне сыном.
Она назвала его Олег.
И меня выгрызает чувство вины, что после рождения моего Олега, я перестал думать о Хельге, как о своем ребенке. Хоть честно пытался и даже хотел предложить Жене идею с усыновлением. Но дал себе время
