Молчи обо мне

— И что? Второй автоматически должен заболеть от того, что на него просто попадает пыль? Или потому что его больной мамаше показалось, будто он не так икнул? Или все дело в том, что тебе хочется бежать на зов, потому что это твое кредо: спасать принцесс из башни с драконом, который сдох столетия назад?
Я могу быть сукой, когда мне больно. А сейчас мне больно как никогда в жизни. Даже когда ушел Артем и я медленно, кусок за куском, вырезала из себя надежду на его возвращение, мне не было так больно как сейчас. Просто тогда я хотела разрушить себя, а сейчас мне хочется уничтожать мир, в котором я не могу получить хотя бы маленькую крошку личного счастья. Просто потому, что я полная набитая дура и вместо того, чтобы делать, как Юля, молчала и терпела. И дотерпелась до того, что в ответ на мой повышенный тон Игорь все же оборачивается и смотрит на меня словно на сумасшедшую.
— Женя, что происходит?
Это — моя вина. Нужно было бить в набат до того, как от дома остались одни угли. Но ведь отношения — это работа двоих? Семья — это не только я, мое терпение и бестолковое желание сглаживать острые углы своим молчанием и пониманием. Пока я понимала и входила в положение, мой муж успел забыть, что у него уже есть семья, и это — не Юля.
— Уходи с вещами, Игорь, — спокойно повторяю я.
— Это ультиматум?
— Это попытка перестать разрешать вытирать об меня ноги.
— Ты просто устала на работе, — пытается успокоить он и тянется, чтобы знакомым жестом обнять меня за плечи.
Я шарахаюсь, словно от ядовитого растения, и взгляд Игоря за секунды гаснет, словно он только теперь начал понимать, что никакие разговоры уже не вернут ему прежнюю понимающую дурочку.
— У нас болеет сын, — нарочно с горечью говорю я. Работу я могу пережить даже без сна по несколько суток. Но Хельг только-только перестал температурить, и я еще не успела прийти в себя. — У меня болеет сын, — тише и спокойнее исправляю саму себя.
— Я должен ехать, — Игорь поворачивается и выходит за дверь.
Мы дошли до того, что даже просто разговоры о Хельге начинают его раздражать.
Мне не нужен такой мужчина.
Я прекрасно понимаю, что Игорю больно видеть в нем черты другого мужчины, но он брал меня в жены вот такую: с прошлым, в котором был другой, и о котором я, несмотря ни на что, не буду сожалеть. Мне тридцать два — в этом возрасте уже не стыдно за то, что я просто пыталась жить и быть счастливой.
Я спокойно закрываю дверь, иду в детскую и тихонько прикладываю ладонь ко лбу Хельга. Вздыхаю с облегчением и смотрю на вывалившуюся изо рта соску. А потом, просто наплевав на все, осторожно беру его на руки и сажусь в кресло-качалку, где проводила с ним целые ночи. Сын даже не просыпается, только смешно чмокает губами и удобнее устраивает голову у меня на плече. Он так быстро растет: сам знает, когда пора отказываться от бутылки и соски, уже вовсю бегает и везде сует свой любопытный нос.
Возможно, именно он будет единственным мужчиной, который будет меня любить без всяких оговорок.
Около шести, немного подремав, я перекладываю Хельга обратно в кроватку и делаю то, что давно пора было сделать: достаю пару дорожных чемоданов, куда аккуратно складываю рубашки и костюмы Игоря. Мне до такой степени все равно, что даже нет желания поплакать. Я действительно была одна все эти месяцы, я отвыкла от того, что у меня есть муж. Это все равно, что спустя годы горевать об ампутированной конечности.
Когда основные его вещи сложены, и чемоданы ждут хозяина в прихожей, я набираю номер Луки. После нашего последнего разговора мы ни разу не общались лично, только снова через переписку и третьих лиц. Но я не могу сказать его секретарю, что меня не будет на важном итоговом собрании, потому что после этого заявления и, зная позицию Луки, он вполне может захотеть меня уволить.
Начало восьмого утра — еще очень рано, но совещание в десять, так что Большой Б уже должен быть на ногах. Несколько раз я получала от него письма вообще посреди ночи.
— Что случилось? — без приветствия спрашивает Лука, отвечая на звонок.
— Откуда вы…
— Евгения, мы не общаемся уже кучу времени, — немного раздраженно поясняет он. — Вы бы не стали звонить ради штатных вопросов.
— У меня болеет сын, и так получилось, что сегодня мне не на кого его оставить даже на пару часов. И приехать с ним я тоже не могу — Хельг только перестал температурить после ветрянки. Мне жаль, что мои личные проблемы влияют на работу, но сейчас я, правда, не могу.
— Занимайтесь сыном, Евгения. То, что вы рвете зад больше остальных, мне и так известно. Если в течение следующих десяти дней я увижу вас в офисе — уволю.
Он даже не прощается, но я чувствую себя странно, разглядывая давно погасший экран телефона. А потом прикладываю пальцы