Тридцатый сентябрь сделал мне «щедрый подарок». Новость о том, что у меня остался всего год, чтобы стать матерью. И двух мужчин, один из которых разучился любить, а другой не может стать моим, потому что женат на другой. Один разрушит меня до основания, другой — воскресит. А мое разбитое одинокое сердце не захочет выбирать.
Авторы: Субботина Айя
не совать нос в мою личную жизнь. Видимо считая, что сделала для меня все, что могла — и ее уроки не пропали даром.
— У Хельга есть отец и, если Артем хочет проводить время с сыном, я не стану ему мешать. Если бы не он, у меня бы вообще могло не быть ребенка. И за одно это я согласна на многие уступки. Кроме того, — я присаживаюсь на колени, когда Хельг оказывается рядом и пытается вскарабкаться по мне, словно по пожарному канату, — Артем не знал о ребенке. По моей вине. И упрекать его, что он не принимал участия в его жизни, мне просто совесть не позволит.
— Господи, ты еще придумай, что он бросил тебя тоже по твоей вине. — Тася намеренно качает ногой, чтобы подчеркнуть свое несогласие. В ее исполнении это все равно, что бьющая хвостом кошка — нервы и раздражение, облаченные в невербальную форму. — А банки спермы и ЭКО в нашей стране практикуют и довольно успешно. Это ты себе придумала, что твой ребенок обязательно должен быть на кого-то похож.
— Да, придумала, — с улыбкой соглашаюсь я и потихоньку присаживаюсь рядом, пытаясь удержать сына на коленях, хоть он снова рвется куда-то бежать. — И рада, что все получилось именно так.
— По крайней мере, в случае с ЭКО, в жизни Хельга бы точно не появился блудный папаша.
— По крайней мере, мой сын — настоящий красавчик, — переиначиваю я. — И у него самые офигенные в мире глаза.
В последнее время изменений во мне так много, что я сама замечаю и чувствую их.
Я стала… спокойнее. Увереннее. Во мне появилась приятная флегматичность: состояние, при котором уже никуда не хочется бежать и что-то кому-то доказывать, потому что, как говорят альпинисты, я взяла своих семь вершин. И даже Таськино ворчание вызывает во мне улыбку. Она — моя сестра, и было бы странно, если бы после всего случившегося появление Артема в моей жизни Тася пропустила как незначительное событие. Она до сих пор считает, что если бы я раньше прислушалась к ее словам, то наш с Артемом разрыв был бы не таким болезненным. Для меня, само собой. А я считаю, что все случилось так, как должно было случиться, потому что в итоге именно эти, самые тяжелые отношения в моей жизни, дали самый потрясающий результат. Тот, который как раз настойчиво тянет нижний ящик стола. И уже соображает, что он не открывается из-за странной белой штуки на боку, и поэтому сердито жует нижнюю губу.
— Мне не нравится, что вы снова будете общаться, — уже спокойнее говорит Тася. — Да, имею право не одобрять твои поступки на правах старшей. Правильно, не правильно — это, знаешь ли, такая величина… очень растяжимая. Я вот считаю, что неправильно было увенчивать твою светлую голову рогами и издеваться над тобой, изматывая, словно ты двужильная.
— Тась, это давно в прошлом.
— Только не говори, что тебе совсем все равно, — с подчеркнутым сомнением говорит сестра.
А я не собираюсь отпираться.
Мы расстались на той ноте, когда у людей только-только начинается завязываться что-то настоящее. Я любила его, как ненормальная. Я мечтала о ребенке с такими же родинками. Вся моя жизнь, каждая деталь будущего была связана с Артемом. Было бы лицемерием говорить, что его возвращение ничего не задело и не пошатнуло, а я давно выросла из самообмана. И, к счастью, понимаю разницу между «думать, что в отношениях» и «быть в отношениях». И эта разница огромна.
— Нет, мне не все равно. — Я приобнимаю Тасю за плечи, хоть она и выше меня и вообще не нуждается в этом жесте семейной поддержки. — Но я больше туда не хочу, понимаешь? Мне это больше не нужно. Я переросла бурные страсти и слезы в подушку. А Артем, если он хочет, может попытаться стать хорошим отцом своему сыну. Пусть сам решает, хочет он просто поиграть в «папочку» или действительно быть поддержкой для Хельга. Это — не мое решение и не моя ответственность. От того, что сын будет видеться с отцом, я не перестану быть хорошей матерью. Хельг будет любить меня даже через сто лет — я не боюсь, что кто-то другой займет это место. Зато, — я подмигиваю, словно раскрываю величайший замысел, — у моего мальчишки будет любящий отец и мужчина, который станет другом и наставником.
Тася поворачивает голову и даже немного отстраняется, чтобы рассмотреть меня с ног до головы. Долго и пристально, как будто я изменилась за секунды, и она пытается отыскать знакомые черты.
— Женька, ты… стала совсем взрослой.
Она часто меня хвалила: за успехи на работе, за то, что не ломаюсь и уверенно иду вперед. Но именно сейчас несколько простых слов вызывают знакомую щекотку в носу, от которых на глаза наворачиваются слезы. Поэтому, чтобы не зареветь, приходится обнять ее и прижать так крепко, чтобы напороться на пару ласковых слов.
— Тась, ребенок, — хмурюсь я.
— А что ты лезешь ко мне с телячьими нежностями, — тут же отмахивается она
