Тридцатый сентябрь сделал мне «щедрый подарок». Новость о том, что у меня остался всего год, чтобы стать матерью. И двух мужчин, один из которых разучился любить, а другой не может стать моим, потому что женат на другой. Один разрушит меня до основания, другой — воскресит. А мое разбитое одинокое сердце не захочет выбирать.
Авторы: Субботина Айя
и сама идет к двери. — Уйду пораньше, чтобы…
Звонок в домофон обрывает ее на полуслове, но догадаться об окончании фразы нетрудно: моя сестра предпочла бы провести выходные с гремучей змеей, чем минуту с моим бывшим мужчиной. Но на этот раз им не разминуться.
Я впускаю Артема в подъезд, и, когда он поднимается на этаж, Тася уже одета и обута и как раз протискивается в открытую дверь. Они обмениваются хмурыми взглядами, и я на всякий случай держу за спиной скрещенные пальцы, чтобы хоть в этот раз все закончилось только на этом. Но, конечно, сестра не может уйти без последнего слова.
— Твоя Светлана снова рвется ко мне на курсы, — говорит Тася, всем видом демонстрируя пренебрежение. — На этот раз в группу, где у меня самые тяжелые случаи.
— Наверное, ты хреновый коуч, раз я до сих пор не в кандалах, — легко парирует Артем.
Сестра замедляет шаг, и мне приходится вмешаться: бросить быстрое «пока-пока», схватить Артема за руку и втянуть его через порог. Если им охота пикироваться и упражняться в острословии, то пусть выбирают секундантов и удобное место, а не превращают мою уютную жизнь в полигон для взаимных оскорблений.
Несколько секунд я перевожу дыхание и только потом замечаю, что все еще держу Артема за руку, а он косится на наши пальцы, словно это какая-то эфемерная конструкция.
— Прости, — отпускаю его ладонь и увеличиваю расстояние между нами. — Я не готова быть рефери, пока вы будете бодаться.
— Ты прости. Нужно было мне смолчать.
В наш недоразговор вторгается Хельг: бежит из комнаты через весь коридор и останавливается, со смелым любопытством разглядывая гостя. Артем мгновенно меняется в лице: перестает хмуриться, рассеянно улыбается и неловко вынимает ноги из обуви, чтобы пойти Хельгу навстречу.
Они притягиваются друг к другу, словно магниты: абсолютно похожие, даже с вихрами на одном и том же месте.
Это будут долгие шесть часов, потому что в первый раз, пока Артем будет здесь, я тоже должна быть рядом. Кто-то же должен научить его быть отцом.
Глава семьдесят первая: Холостяк
Вся Женина новая жизнь — ее ожившая фантазия. До мелочей, до деталей. Комнаты, в которых на ромбовидных полках живут экзотические цветы, книги и подставки под журналы, столик в гостиной, отдельный угол для работы, где у нее царит упорядоченный хаос. И плевать, что это несочетаемые вещи. Я словно ныряю в прошлое, где валялся головой у нее на коленях и засыпал под мирный пересказ фантазий, в которых она жила в другой квартире, занималась другим делом и была счастливой матерью.
Все это — облаченное в образы дежавю из моего прошлого.
Даже странно, что я действительно помню такие детали, потому что с трудом могу сказать, о чем сам мечтал два года назад.
— Я могу приготовить кофе, будешь? — предлагает Женя.
Она снова в домашнем комбинезоне темно-синего цвета с глубоким капюшоном и толстых вязаных домашних носках, больше похожих на валенки. У нее всегда беспощадно мерзли ноги, и вся она тряслась от малейшего сквозняка. Даже не представляю, как перенесла беременность с ее вечными болезнями, простудами и насморками без повода. Какой она была? Носила дурацкие комбинезоны с карманами на круглом животе? Заплетала волосы в косички?
— Кофе… буду, — торможу я, спохватившись, что Женя до сих пор ждет мой ответ.
Она кивает и уходит, оставляя меня наедине с сыном.
До сих пор неприятно зудят ладони, потому что пришел с пустыми руками. Женя попросила ничего не приносить, и я не стал делать по-своему. В конце концов, имеет право устанавливать ограничения, раз пока я вынужден видеться с сыном на ее территории.
До сих пор не могу поверить, что она так легко согласилась и ничего не потребовала взамен.
Хельг носится по всему дому, а я лисьим хвостом следую за ним шаг в шаг, комната за комнатой. Самая большая комната в квартире — детская. Места здесь столько, что хоть конем скачи. В смешных ящиках — горы разных кубиков и развивающих игрушек, пара мягких с коротким ворсом лежат отдельно. На полу — удобный ковер, по которому Хельга ползает, словно по гоночному треку. Я присаживаюсь к нему и позволяю уложить себя на лопатки, потому что сыну понадобилось усложнить трассу лежачим препятствием. Он вскарабкивается на меня, нещадно шлепает ладошками по губам и щекам и смеется, когда я пытаюсь поймать зубами его палец.
Никогда не понимал оголтелых родителей, которые любой детский чих превращают в событие века.
И никогда бы не понял, если бы не вот это — мой собственный повод для дурной радости.
Я ждал этих выходных, как проклятый: то и дело дергался
