Монах

воинственные аккорды, а затем запела следующую балладу под простой, но мелодичный аккомпанемент:

Песнь о битве в РонсевалеТак ужасна, так грустна!Славны рыцарей, что палиВ том ущелье, имена.Там и доблести зерцало,Дурандарте был сражен.Смерть уста ему сковала,Но успел промолвить он:«О Белерма! Семь уж лет яПреданно тебе служил.От тебя в ответ семь лет яЛишь презренье находил.Ныне же, едва ответныйЯ огонь в тебе зажег,Помешал мечте заветнойСбыться беспощадный Рок.В цвете лет, в том честь порука,Я с улыбкой на устахСмерть приму, и лишь разлукаС милой мне внушает страх.Монтесинос, родич милый,Выслушай, молю, меня,Заклинаю дружбы силой,Заклинаю светом дня,Чуть мой дух покинет тело,Сердце из моей грудиИзвлеки рукою смелойИ к Белерме с ним пойди.Скажешь ей, мои владеньяВ смертный миг я ей отдал,На нее благословеньеВздох последний мой призвал.За нее, скажи ей, верноЯ молитвы возносил,Да помолится усердноЗа того, кто так любил.Монтесинос, близок час мой,Дай на грудь твою прилечь.Чу! Слабею, взор угас мой.Чу! Я выронил свой меч.Те, что провожали в битву,Уж не свидятся со мной,Родич, сотвори молитвуИ глаза мои закрой.Перестанет сердце биться,Понапрасну слез не лей,Не забудь лишь помолиться,Родич, о душе моей.Пусть к мольбе твоей СпасительМилосердно склонит слухИ в Небесную ОбительПримет мой смиренный дух».Встретил смолкнувший в печалиДурандарте свой конец.Мавры все возликовали,Что погиб такой боец.Горько плача, МонтесиносМертвые глаза закрыл,Горько плача, МонтесиносДля него могилу рыл.Выполняя обещанье,Дурандарте грудь рассек,Чтоб Белерме дар прощальныйОтвезти, любви залог.Монтесинос над могилойВ лютой горести стенал:«Дурандарте, родич милый,Кто тебе подобных знал?Чести рыцарской зерцало,Кроток духом, лев в бою!Горе сердце истерзало,Как снести мне смерть твою?Родич, прах твой схоронивши,Я останусь слезы лить.Для чего тебя сразившийВраг меня оставил жить?»Амбросио с восхищением внимал ее пенью. Никогда он еще не слышал столь мелодичного голоса и удивлялся, что кроме ангелов кто-то способен изливать сердце в столь небесных звуках. Но, услаждая свой слух, он после единственного взгляда понял, что не должен подвергать такому искушению и зрение. Певица сидела в некотором отдалении от его ложа, склоняясь к арфе с грациозной непринужденностью. Капюшон был надвинут на лицо не так низко, как обычно, и открывал глазу коралловые губки, сочные, свежие, манящие, а также прелестный подбородок, где в ямочках, казалось, притаилась тысяча Купидонов. Длинный рукав ее одеяния задевал бы струны, а потому она завернула его выше локтя, обнажив безупречной красоты руку, нежная кожа которой могла бы поспорить белизною со снегом. Амбросио осмелился взглянуть на нее лишь раз. Но и одного взгляда оказалось достаточно, чтобы он убедился, сколь опасной была близость этого соблазнительного видения. Он закрыл глаза, но тщетно пытался изгнать образ Матильды из своих мыслей. Она все так же витала перед ним, украшенная всеми прелестями, какие могло измыслить разгоряченное воображение. Красота того, что он уже видел, стократно возрастала, а все скрытое от его взора фантазия рисовала самыми яркими красками. Но по-прежнему он помнил о своих обетах и необходимости строго следовать им. Он вступил в борьбу с желанием и содрогнулся, узрев, какая перед ним разверзалась бездна.

Матильда умолкла. Страшась ее чар, Амбросио не открыл глаз и только молил святого Франциска укрепить его в этом опасном испытании. Матильда поверила, что он спит. Она встала, тихо подошла к постели и несколько минут безмолвно смотрела на него с пристальным вниманием.

– Он спит! – произнесла она наконец тихим голосом, но аббат ясно различал каждое слово. – Теперь я могу смотреть на него, не возбуждая его неудовольствия. Я могу смешать мое дыхание с его дыханием, могу с обожанием созерцать его черты, и он не заподозрит меня в нечистоте помыслов и в обмане! Он страшится, что я соблазню его нарушить обет! О несправедливец! Будь моей целью пробудить желание, разве я стала бы так старательно прятать от него мое лицо? Лицо, о котором я каждый день слышу от него…

Она умолкла, погрузившись в размышления, а затем продолжала:

– Это случилось только вчера! Лишь несколько коротких часов прошло с той минуты, когда он сказал, что я ему дорога, что он уважает меня, – и мое сердце обрело удовлетворение. Но теперь!.. О, как страшно изменилось мое положение! Он смотрит на меня подозрительно! Он велит мне покинуть его, покинуть навеки! О, ты – мой святой, мой кумир! Ты второй в моем сердце после Бога! Еще два дня, и мое сердце откроется тебе… Можешь ли ты