Монах

Антония, когда необыкновенная женщина умолкла, – это помешанная? – Помешанная? Вот уж нет, дитя. Но злая и опасная. Это цыганка, бродяжка! Скитается по стране, городит небылицы и прикарманивает денежки тех, кто честно их заработал. Покончить бы с этими тварями! Будь я королем Испании, все они, кого через три недели нашли бы в моих владениях, все сгорели бы заживо. Слова эти были произнесены столь громко, что достигли ушей цыганки, и она тотчас прошла сквозь толпу к тетке и племяннице. Трижды поклонившись им по восточному обычаю, она обратилась к Антонии:

Ах, красавица девица,Не тебе меня страшиться.Без боязни руку дайИ судьбу свою узнай!– Дражайшая тетушка! – сказала Антония. – Побалуйте меня, разрешите, пусть она мне погадает. – Вздор, дитя! Она наплетет тебе множество небылиц. – И пусть. Позвольте мне послушать, что она придумает сказать. Ну, пожалуйста, милая тетушка. Позвольте, умоляю вас! – Что же, Антония, будь по-твоему, если уж тебе так этого хочется… Эй, добрая женщина, ты погадаешь нам обеим. Вот тебе деньги, а теперь предскажи мне мою судьбу. С этими словами она сняла перчатку и протянула цыганке руку. Та некоторое время смотрела на ее ладонь, а потом сказала:

Судьбу? Не стану, ваша милость!Она давно уже свершилась.Но ваши я взяла монеты,Примите ж вы мои советы.Тщеславьем детским, ей-же-ей,Вы удручаете друзей.Кокетничать в такие лета —Безумья верная примета.Когда красотке пятьдесят,Когда глаза ее косят,То трудно прелести такойЗажечь пожар в груди мужской.Белила и румяна прочь —Пристойней нищему помочь,На сладострастья ухищренья.Не о поклонниках с утра —О Боге думать вам пора.И не гадать о женихах,Но каяться в былых грехах.Ведь Времени коса вот-вотВолос остатки прочь смахнет.Речь цыганки вызывала в толпе взрывы хохота. «Пятьдесят», «глаза косят», «остатки волос», «белила и румяна» и прочее передавалось из уст в уста. Леонелла чуть не задохнулась от бешенства и осыпала свою злокозненную советчицу жесточайшими упреками. Смуглая пророчица некоторое время слушала ее с презрительной улыбкой, затем резко ей ответила и повернулась к Антонии.

Уймитесь, госпожа моя!Лишь то, что есть, сказала я.Теперь, красавица, тебеЯ о твоей скажу судьбе.Как и Леонелла, Антония сняла перчатку и протянула цыганке лилейную ручку, а та долго вглядывалась в линии на ладони с изумлением и жалостью и произнесла затем следующее предсказание:

Боже, линия ужасна!Ты добра, чиста, прекрасна.Счастьем стать могла супруга,И любили б вы друг друга.Но увы! Не будет так:Сластолюбец и с ним АдГибелью тебе грозят,Ты снести не сможешь горяИ с землей простишься вскоре.Чтоб судьбу отсрочить злую,Помни, что тебе скажу я.Как увидишь добродетель,Что сама себе свидетель,Что соблазна не встречает,Слабость ближних не прощает,Тут гадалку вспомни ты.Знай: нередко доброты,Кротости, смиренья видПохоть с гордостью таит.Я с тобой прощусь теперьСо слезами, но поверь,Что кручиниться не надо.За страданья ждет награда,И в блаженстве бесконечномПребывать ты будешь вечно.Договорив, цыганка закружилась и, трижды повернувшись, с видом отчаяния убежала. Толпа последовала за ней, и Леонелла смогла войти в дом, досадуя на цыганку, на племянницу и на зевак – короче говоря, на всех, кроме себя и своего пленительного кавалера. Предсказание цыганки ввергло Антонию в трепет, однако мало-помалу впечатление это стерлось, и через несколько часов она забыла о случившемся, словно его никогда не было.

Forse sе tu gustassi una sol voltaLa millеsima parte dеlle gioje,Chе gusta un cоr amato riamando,Diresti repentita sospirando,Perduto è tutto il tempoChè in amar non si spende.Tasso [4]Монахи проводили настоятеля до двери его кельи, где он отпустил их с видом превосходства, в котором нарочитое смирение вело борьбу с подлинной гордыней. Едва он остался один, как дал волю тщеславию. Он вспоминал бурю восторгов, которую вызвала его проповедь, и его сердце преисполнилось радости, а воображение уже рисовало великолепные картины будущего возвеличенья. Он посмотрел вокруг себя с ликованием, и гордыня сказала ему громовым голосом, что он – выше всех прочих смертных. «Кто, – думал он, – кто, кроме меня, прошел через испытания юности и ничем не запятнал свою совесть? Кто еще смирил разгул бурных страстей и неистовство нрава, чтобы на светлой заре жизни добровольно затвориться от мира? Тщетно ищу я такого человека. Ни у кого, кроме