Монах

смотрел на свою сиделку с радостью и тревогой. Она сидела подле его постели, склонив голову и, как всегда, низко опустив на лицо капюшон.

– Так ты еще здесь, Матильда? – сказал наконец монах. – Тебе мало подвергнуть мою жизнь такой опасности, что лишь чудо спасло меня от могилы? О, несомненно Небеса послали эту змею покарать…

Матильда принудила его замолчать, с веселым видом заградив его уста ладонью.

– Т-ш-ш, отче! Т-ш-ш! Тебе нельзя разговаривать.

– Тот, кто наложил этот запрет, не знал, как важны для меня предметы, о которых я хочу говорить.

– Но я знаю. И налагаю тот же запрет. Мне поручено выхаживать тебя, и ты должен исполнять мои распоряжения.

– Ты весела, Матильда!

– И у меня есть на то право. Мне только что была дарована радость, какой я не ведала прежде.

– Какая же?

– Такая, какую я должна скрывать ото всех и особенно – от тебя.

– Особенно от меня? Нет, Матильда, я настаиваю…

– Т-ш-ш, отче! Т-ш-ш! Тебе нельзя разговаривать. Но если сон бежит от тебя, может быть, сыграть тебе на арфе?

– Как? Я не знал, что ты осведомлена и в музыке.

– Ах, я играю дурно. Но тебе велено двое суток хранить молчание, и, может быть, моя музыка развлечет тебя, когда ты устанешь от размышлений. Я схожу за арфой.

Она скоро вернулась с инструментом и спросила:

– Так что же мне спеть тебе, отче? Не хочешь ли послушать балладу о Дурандарте, доблестном рыцаре, который пал в знаменитой Ронсевальской битве?

– Как угодно тебе, Матильда.

– О, не называй меня Матильдой! Называй меня Росарио, называй своим другом! Вот имена, которые мне дороги в твоих устах! Так слушай же!

Она настроила арфу и сыграла небольшую прелюдию с величайшим вкусом, доказывавшим, что она в совершенстве владеет этим инструментом. Мотив был гармоничным и грустным. Слушая, Амбросио ощутил, как рассеивается его тревога, а грудь преисполняется сладкой печалью. Внезапно Матильда заиграла по-другому. Смелым быстрым движением она извлекла из струн воинственные аккорды, а затем запела следующую балладу под простой, но мелодичный аккомпанемент:

Песнь о битве в РонсевалеТак ужасна, так грустна!Славны рыцарей, что палиВ том ущелье, имена.Там и доблести зерцало,Дурандарте был сражен.Смерть уста ему сковала,Но успел промолвить он:«О Белерма! Семь уж лет яПреданно тебе служил.От тебя в ответ семь лет яЛишь презренье находил.Ныне же, едва ответныйЯ огонь в тебе зажег,Помешал мечте заветнойСбыться беспощадный Рок.В цвете лет, в том честь порука,Я с улыбкой на устахСмерть приму, и лишь разлукаС милой мне внушает страх.Монтесинос, родич милый,Выслушай, молю, меня,Заклинаю дружбы силой,Заклинаю светом дня,Чуть мой дух покинет тело,Сердце из моей грудиИзвлеки рукою смелойИ к Белерме с ним пойди.Скажешь ей, мои владеньяВ смертный миг я ей отдал,На нее благословеньеВздох последний мой призвал.За нее, скажи ей, верноЯ молитвы возносил,Да помолится усердноЗа того, кто так любил.Монтесинос, близок час мой,Дай на грудь твою прилечь.Чу! Слабею, взор угас мой.Чу! Я выронил свой меч.Те, что провожали в битву,Уж не свидятся со мной,Родич, сотвори молитвуИ глаза мои закрой.Перестанет сердце биться,Понапрасну слез не лей,Не забудь лишь помолиться,Родич, о душе моей.Пусть к мольбе твоей СпасительМилосердно склонит слухИ в Небесную ОбительПримет мой смиренный дух».Встретил смолкнувший в печалиДурандарте свой конец.Мавры все возликовали,Что погиб такой боец.Горько плача, МонтесиносМертвые глаза закрыл,Горько плача, МонтесиносДля него могилу рыл.Выполняя обещанье,Дурандарте грудь рассек,Чтоб Белерме дар прощальныйОтвезти, любви залог.Монтесинос над могилойВ лютой горести стенал:«Дурандарте, родич милый,Кто тебе подобных знал?Чести рыцарской зерцало,Кроток духом, лев в бою!Горе сердце истерзало,Как снести мне смерть твою?Родич, прах твой схоронивши,Я останусь слезы лить.Для чего тебя сразившийВраг меня оставил жить?»Амбросио с восхищением внимал ее пенью. Никогда он еще не слышал столь мелодичного голоса и удивлялся, что кроме ангелов кто-то способен изливать сердце в столь небесных звуках. Но, услаждая свой слух, он после единственного взгляда понял, что не должен подвергать такому искушению и зрение. Певица сидела в некотором отдалении от его ложа, склоняясь к арфе с грациозной непринужденностью. Капюшон был надвинут на лицо не так низко, как обычно, и открывал глазу коралловые губки, сочные, свежие, манящие, а также прелестный подбородок, где в ямочках,