Позвольте пригласить вас ступить вместе со мной смело в эпоху Александра I, когда уже отгремели прусские сражения, что принесли славу героев русским офицерам и солдатам, и когда уже заключен Тильзитский мир, что оставил в душах тех же самых офицеров легкий налет разочарования.
Авторы: Марина Струк
доблестный улан…
Анна вскрикнула, прижимая ко рту конец шали, пошатнулась, словно он ударил ее своими последними словами. А потом развернулась и выбежала вон из комнаты, с трудом сдерживая плач. В темном вестибюле ее перехватил Лозинский — придержал за кисть, не дал убежать вверх по лестнице.
— Аннеля…
— Ваши раны… Вы шли против кирасиров в том бою? — а потом уже громче, видя, что он опустил глаза, будто прячась от ее пытливого взгляда. — Отвечайте же!
— Да! — резко ответил он ей, зная, что рано или поздно этот момент истины непременно настал бы. Не удержать воды в решете. Так и правда всегда выходит наружу, как ни скрывай ее под покровом недомолвок или обмана. — Да, я бился против кирасиров в том сражении! Да!
И она закричала, ничуть не заботясь, что может потревожить домашних своим криком. От неожиданности он ослабил хватку, и она вырвала руку, бросилась вверх по лестнице и после, по темным коридорам, к себе в покои, натыкаясь на стены, на мебель, ничего не видя из-за слез, которые лились из глаз. Упала перед образами на колени в спальне, но прочитать молитвы так и не смогла. Не понимала, что ей нужно делать ныне: молить ли о спасении и защите Андрея или о прощении просить. За то предательство, что совершила нынче ночью. Ведь губы и кожа горели ныне огнем, напоминая о том. Как она могла забыть, что Лозинский — враг? Как могла забыть, что он мог направить оружие в сражении против ее брата, против Андрея, против просто знакомцев ее, против русского человека, в конце концов? Нет, отныне ей стоит держать как можно дальше от себя поляка, особенно после его слов, что он намерен любой ценой добиться ее расположения. Следовало помнить еще по Москве, как могут быть опасны люди, имеющие намерение дойти до конца в своих стремлениях и желаниях.
Рано поутру, еще до того, как посветлело за окном, Анна пришла в спальню отца, сменяя у его кровати мадам Элизу, вызвавшуюся быть сиделкой при Михаиле Львовиче. Тот уже не спал, лежал в постели и слушал, как та читает ему один из старых выпусков «Петербургских ведомостей».
— Рада видеть вас, папенька, таким бодрым и румяным, — произнесла Анна, опускаясь на колени возле кровати отца, целуя его руку. Правда, она несколько лукавила при этом — Михаил Львович был по-прежнему бледен, как и вчера, губы казались тонкими бесцветными ниточками на его лице, на фоне белого белья подушек. — Давеча вы так напугали нас…
— Давеча, признаться, душа моя, и я сам был напуган не меньше твоего. На кого оставил бы тебя и всех моих дам? — улыбнулся Михаил Львович. А потом резко посерьезнел вмиг, сжал ее ладонь. — Что там с крестьянами, не ведаешь часом? И как там в селе — тихо? Ты бы ко мне старосту бы кликнула, Микулича бы позвала.
— Нет, папенька, — покачала головой Анна. — Не буду пока Микулича звать. Сама все разузнаю, да вам расскажу, что и как есть. Пока на ноги не встанете, господин Мантель запретил вас визитами беспокоить.
А потом вспомнила, что Петр приехал прошлой ночью. Теперь ему предстояло сменить отца во всех его заботах и тревогах об имении. Да только могла ли она сказать ныне отцу о том возвращении? Вдруг растревожится? Да еще о том несчастье, что постигло брата…
— Душа моя, прошлой ночью, как мне сказали, приехали к нам, — проговорил вдруг Михаил Львович, сжимая снова ее ладонь. — Кто-то из знакомцев? Или… или Петр? Не Петр ли вернулся? Сказали мне, что на Петрушин голос схоже было.
Анна резко обернулась на мадам Элизу, но та только плечами пожала, показывая, что ей ничего неизвестно о том. Не она выходила из спальни Михаила Львовича, не она принесла эти вести, которые и сама бы утаила с превеликим удовольствием. Только смотрела на Анну с каким-то напряжением и тревогой в глазах. И с вопросом — он ли вернулся или показалось тому, кто вести принес.
— Папенька, — Анна погладила по растрепанным волосам отца, поражаясь вдруг сколько серебряных нитей появилось за последние годы в некогда темно-каштановых прядях. Ранее она и не замечала, что он так постарел. — Папенька, не обманули вас. Петруша приехал…
И Михаил Львович отвернулся к образам в углу, у которых тускло горела лампадка, перекрестился дрожащей от слабости рукой, благодаря Господа и Богородицу за возвращение сына живым в эти стены.
— Отчего ко мне не идет? — потом спросил у дочери, и та прикусила губу, раздумывая, что ей следует сказать ныне отцу. — Шибко ли ранен? Смертельно…?
— Нет, папенька, нет! — поспешила она заверить побелевшего Михаила Львовича. — Он в здравии ныне, и ничего его не беспокоит… угрозы нет никакой для жизни его. Правда, он… он…, — она смешалась, не зная, как сказать ему, что Петр лишился ноги. На ее удивление Михаил Львович коротко кивнул ей, подбадривая, снова чуть сильнее
