Позвольте пригласить вас ступить вместе со мной смело в эпоху Александра I, когда уже отгремели прусские сражения, что принесли славу героев русским офицерам и солдатам, и когда уже заключен Тильзитский мир, что оставил в душах тех же самых офицеров легкий налет разочарования.
Авторы: Марина Струк
есть, которыми одарила вас мать-природа. Я люблю вас оттого, что вы — это вы, а не потому, что именно будет прописано в вашем приданом. Позвольте мне заботиться и оберегать вас, как делал то доныне. Позвольте мне… только позвольте!
— Как вы планируете вернуться в ваши земли, если Наполеон покинет Россию, хотела бы я знать? — Анна проговорила эти слова с насмешкой, намекая на то, что Лозинскому вряд ли проститься его пособничество французам, его служба в армии неприятеля. А ведь его фольварк был аккурат в землях русского императора…. Лозинский же не расслышал этой усмешки, принял этот вопрос за некий интерес к тому будущему, что он предлагал для нее.
— Мой кузен служит в Почетной гвардии французского императора. Он на хорошем счету у своего генерала и у самого Наполеона. Он поможет нам устроиться во Франции. А после… после я непременно найду путь, как вернуться в Бельцы. Подумайте об этом, Аннеля. Что здесь вас здесь? Я не смогу защитить вас уже, увы. Что ждет вас? Разорение, отчаянье, одиночество… Да-да, одиночество, Анна. Потому что даже если он вернется, то будете ли вы ему нужна без того обещанного приданого? Сможет ли ваш отец предложить ему таковое, когда его земли будут лежать в руинах, а холопы убиты или покалечены? Подумайте, Аннеля!
Анна молчала в ответ. Говорить не хотелось ныне с Лозинским после того, как тот необдуманно (а может, все же по воле своей и целенаправленно) ставил под удар ее будущее, находясь в ее покоях. Пусть он не в спальне, пусть в будуаре, но он все же был посторонним мужчиной, и подле не было никого, кто мог бы создать видимость приличий. Второй раз ее загоняли в ловушку.
Она прикрыла глаза на миг, вдруг воскрешая в памяти ту летнюю душную ночь. Жар кожи, сладость поцелуев. Его глаза так близко к ее лицу, внимательно ловящие каждое изменение в нем, каждую эмоцию. Его утешающие руки на своем теле, его нежный шепот, успокаивающий ее слезы после.
Анна откинулась назад, на кровать, не слушая Лозинского, который что-то продолжал говорить из-за двери, что-то доказывать ей. Его слова слились в один монотонный звук голоса в ее голове. Анна протянула руку и схватила одну из подушек, прижалась к ней лицом. Вспомнилось, как лежал, уже одевшийся, на этой самой постели Андрей, заложив руки за голову, наблюдая с завидным спокойствием на лице за ее истерикой и злостью. И тот поцелуй после. И ее слова, в которых она выразила тогда всю ярость, что испытывала в тот момент на себя и на свою слабость перед ним. Когда хотелось сказать совсем иное. То, что плескалось в сердце, наполняя его каким-то странным восторгом, теплотой и предчувствием чего-то такого прекрасного…
«… — Я вас ненавижу!
— Тогда я прокляну тот день, когда ты перестанешь меня ненавидеть…»
Анна вдруг вспомнила свой шепот, едва слышный на фоне шума дождевых капель, барабанящих по крыше сарая, пригибающих травы к земле с тихим шелестом.
— Я боюсь того, что творится ныне в моей душе. Я так открыта ныне… так беззащитна…
— Нет нужды бояться, — отвечал ей Андрей, гладя ее волосы, рассыпавшиеся по сену под ними, заглядывая в ее серо-голубые глаза, так по-детски широко распахнутые. — Я никогда не обижу тебя…никогда…
— Только не предавай меня! Не обмани! Я не переживу этого, не перенесу этой ноши! — порывисто шепчет она в ответ. И тогда он склоняется над ней, поцелуем успокаивая, скрепляя обещание, которое прошептал ей в самое ухо перед этим поцелуем.
Громкий стук в дверь спальни вырвал ее из потока воспоминаний. Уже стучал не так тихо, как прежде, словно таясь от тех, кто случайно мог идти мимо покоев. Стучали костяшками пальцев, раздраженно, резко. А потом громко — уже кулаком, что дернулась дверь, и звякнул ключ в замочной скважине.
— Qu’est-que vous voulez de moi? Nous n’avons rien à nous dire!
— крикнула Анна, поднимая голову от подушки, уже перепуганная тем натиском, с которой вдруг стали ломиться в ее спальню. Что ей делать? Кричать? Звать на помощь слуг? О Господи, Лозинский совсем лишился разума, если решил поступить таким образом!
— Открой немедля! — раздался из-за двери голос брата. Потом в дверь снова ударили кулаком. — Открой немедля и найди в себе смелость объяснить мне!
Петр ушел только спустя пару часов из покоев Анны после разговора, обнажившего душу, умиротворенный. Потому что спал с души камень, давивший с силой на грудь уже несколько дней, стало свободно дышать. Та лента, подобранная им в салоне, словно границей легла между сестрой и братом, разделила прошлое и настоящее. Он доставал эту полоску нежно-розового атласа порой
