Позвольте пригласить вас ступить вместе со мной смело в эпоху Александра I, когда уже отгремели прусские сражения, что принесли славу героев русским офицерам и солдатам, и когда уже заключен Тильзитский мир, что оставил в душах тех же самых офицеров легкий налет разочарования.
Авторы: Марина Струк
— Не было барыни-то, ваше благородие. Ох ты, святые угодники, неужто осталась под супостатом?! — воскликнул Семен. Эти слова были последними, что слышал Андрей прежде, чем упасть на спину в коротко покошенную траву и лишиться духа.
Он очнулся от холодных капель, падающих на лицо и всякий раз отдающихся при том падении каким-то неясным шумом в голове. Шел мелкий дождь, словно темно-серые небеса оплакивали оставление Москвы, от которой уже на приличное расстояние отъехала коляска тетушки, снаряженная ее дворовыми и увозившая его в Агапилово — имение Олениных под Коломной, которое Андрей отписал матери и сестре этой весной, откупив из обязательств.
Андрей смотрел в это свинцовое небо, слушал, как переговариваются идущие возле коляски беглецы из оставленного города, слушал стук копыт по дороге, скрип колес и звон упряжей и думал. Ведь он не мог не думать о той, кто оставалась с каждым шагом лошадей все дальше и дальше от него. Надобно, говорил он себе твердо, надобно надежду питать, что графиня увезла его невесту в Тульщину, что Прошка привезет вести, а возможно, и заветное письмо, написанное таким знакомым и таким милым глазу аккуратным почерком. Но разумом он ясно понимал, что эта надежда беспочвенна — при пути непременно бы заехали в Москву поменять лошадей, град не миновать по дороге к Туле. И сердце больно сжималось, как его ладонь сжималась в кулак так, что ногти впивались в кожу тыльной стороны ладони.
И он смотрел в это серое небо над головой и мог думать только об одном — лишь бы все миновало… лишь бы миновало… И молил, чтобы Господь дал возможность погнать обратно французов с русской земли. Чтобы снова вернуться в тот лес, в тот дом с белыми колоннами и шпалерами, увитыми розами. Вернуться к тем рукам и губам. К своему сердцу. И снова как молитву ввысь, в серое небо, плачущее дождем — убереги, сохрани, защити. Ибо я не могу…
На подъезде к Агапилово коляску Андрея встретила ватага деревенских мальчуганов. Взметая пыль босыми ногами, они побежали вдоль дороги, обгоняя лошадь, идущую медленной рысью (лишь бы галопом снова не вызвать приступа мигрени у барина) — ведь барышня Софья Павловна обещала копеечку, если те поспешат принести вести о брате. А пара мальчуганов свернула в иную сторону — к Гребнево, где схожих вестей ждала молодая вдова, поселившаяся на время войны в доме родителей в соседней усадьбе.
Софи ждала брата на крыльце. Чересчур высокая для женщины по общепринятым меркам, широкоплечая (про таких обычно говорят — крепко сбитая). Она стыдилась своего телосложения, оттого и движения ее часто бывали угловаты, неуклюжи. Алевтина Афанасьевна сразу же поняла, что дочь долго будет сидеть в девках, и только лишних толков добавит к имени Олениных. Оттого и решила, что вывозить ее на светские приемы и балы не будет — и средства сэкономит, и шепотков за спиной избежит. Андрей безуспешно пытался переубедить мать в том решении. Но что он мог сделать, когда и сама Софи, уступая в очередной раз матери, покоряясь ее воле, отказалась от выездов? Отныне ей была суждена роль сиделки и вечной компаньонки при матери. И роль некого парламентера между братом и Алевтиной Афанасьевной.
Софи стояла, приложив руку ко лбу козырьком, кутаясь в кашемировую шаль от холодного ветра, срывающего пожелтевшую листву с берез, растущих возле усадебного дома. Она прикусила губу, когда Андрей с трудом выбрался из коляски, когда шагнул к крыльцу. Сбежала по ступеням прямо в его распахнутые объятия и разрыдалась, прижимаясь мокрым от слез лицом к его плечу.
— O, mon cher! Ты жив! Ты жив! — она еще крепче прижалась к нему, и он ласково коснулся губами ее кудряшек, заколотых вверх на затылке, погладил по спине, пытаясь успокоить. — Когда до нас дошли вести о том сражении… Бородино… сколько павших там! Сколько павших! — и она снова разрыдалась, пугая брата своими бурными эмоциями, так несвойственными ей обычно.
— Неужто Прошка письма не завез? — спросил Андрей, подхватывая шаль сестры и заботливо кутая ее плечи от ветра. А потом взял ее за руку и повел в дом, чтобы укрыть ее от осеннего холода, не дать подхватить простуду. Заглянул в глаза с тревогой, заметив, как она бледна лицом, как потемнели серые глаза.
— Завез. Было письмо, но, mon cher, ты ведь чрез Москву… а стольная ныне… после того сражения, — и Софи снова заплакала, прижимая к губам платок.
В передней старый сгорбленный лакей подхватил с плеч Андрея плащ, стряхнул с сапог дорожную грязь прежде, чем тот ступит в жилые половины дома. А Софи уже тянула за собой брата, в гостиную, где у окна сидела в кресле Алевтина Афанасьевна, гордо выпрямив спину и неотрывно глядя в окно, в сад, где дворовые сгребали опавшую листву, собирали упавшие от ветра сухие ветви. Она не
