Позвольте пригласить вас ступить вместе со мной смело в эпоху Александра I, когда уже отгремели прусские сражения, что принесли славу героев русским офицерам и солдатам, и когда уже заключен Тильзитский мир, что оставил в душах тех же самых офицеров легкий налет разочарования.
Авторы: Марина Струк
помолвку. И отчего это только не так?! Отчего она писала к нему, унижаясь, умоляя о прощении?
— Поступает — как? — переспросила Анна, приближаясь к нему медленно. — Как?
— Я как-то говорил тебе, что Оленин вовсе не та персона, к которой надобно склоняться, — сердито ответил Петр, злясь на поворот в их беседе. Он не планировал говорить ей то, что узнал, думал, что она уже смирилась с тем, что более не связана с кавалергардом. Но нет, все по-прежнему — и блеск в глазах, и странные нотки в голосе, когда говорила о нем, и переписка с графиней, видимо, в надежде удержать то, что ускользало из рук. Постепенно все сошло бы само на нет. А ныне — попробуй, извернись из той ловушки, куда сам себя загнал. Быть тем, кто откроет ей истину… стать тем, кого она будет ненавидеть за это…
— Он совсем не та персона, — повторил Петр. — Все эти толки… ты ведь ведаешь, хотя бы крупица, да бывает правда в слухах. C’est connu de vieille date
. Та пренеприятнейшая история… Неужто ничего тебе не сказала о нем?
— Оставь прошлое прошлому, — коротко ответила Анна. Она смотрела в глаза брата, а внутренний голос умолял прекратить этот разговор, уйти от него. Не слышать того, что тот может сказать, что знает, как она читала по его глазам. — Даже если и было нечто худое, я готова простить…
— Готова простить былое? — вдруг вскинулся брат, сжал руку в кулак на подлокотнике. — А готова ли ты простить настоящее? Готова?! И готова ли прощать в будущем?
Уходи, крикнуло сердце. Уходи немедля! Не слушай! А рука сама потянулась к листку бумаги, что бросил Петр на стол, достав из ящика для писем, кривя некрасиво губы, словно был недоволен самим собой.
— Наш доблестный кавалергард вовсе и не так скромен, каким кажется на первый взгляд, — тихо проговорил он. — Или это способ показать, насколько ему безразлично, что ты будешь думать о нем. Или же просто своего рода месть за поруганную честь, за твое вероломство.
«… что до твоей просьбы, mon ami, то я все же справился о той персоне, невзирая на мое удивление ей. Причем, самолично, заметь, посему требую от тебя по возвращении бутылку французского за свои хлопоты, которую намерен распить с тобой, mon ami, за победу нашего императора и нашей доблестной армии! Полковник сей выбыл на время из строя по причине нездоровья. Его прехорошенькая compagne
даже не пустила меня на порог избы, где тот был постоем. А уж как разъярилась, услыхав твое имя! Признайся, чем же ты насолить сумел этой рыжеволосой furie
?…»
— Анна! — раздалось откуда-то издалека, и она поняла, что едва не упала тут же в кабинете, подле стола, держа по-прежнему в руках это злосчастное письмо от сослуживца брата, что писал ему из окрестностей Красного еще в начале месяца. Петр уже поднялся с кресла и, прислонившись бедром к столу, протягивал к ней руки, пытаясь удержать от падения.
— Он не полковник. Он же не полковник! — она выпрямилась, бросила письмо на стол, а потом ускользнула от рук брата, не давая коснуться себя, отошла к камину, словно огонь, пылающий в нем, мог согреть ее от того холода, что медленно шел от сердца, захватывая с каждым мигом новый кусочек тела. — Это все ложь!
— Бородино принесло ему новый чин, ma chere, — мягко ответил Петр, решив, что раз уж стал вскрывать нарыв, то лучше сразу и до конца, а не касаться его легко, причиняя минутную боль. — Оленин ныне полковник, и это о нем справлялись по моей просьбе…
— Я тебе не верю, — сказала Анна, переводя взгляд со всполохов огня в глаза брата. Сказала твердо и холодно, ранив пребольно в самое сердце. Его маленькая сестричка, его лисичка, как он звал ее за детскую хитрость, его bonbonnière
. — Я тебе не верю.
— Твое право, — согласился Петр. — Я не желал тебе говорить. Думал, ты уже отболела этой хворью, к чему тогда? А ты письмо… к чему? Эти извинения…
— Молчи! Заклинаю тебя, молчи! — крикнула она и выбежала вон, даже не прикрыв дверей за собой. Убежала к себе в покои, где закрылась в спальне, опасаясь, что брат последует за ней. Встала, как вкопанная, посреди спальни, закрыла глаза, пытаясь выровнять дыхание, унять то странное чувство в груди, которое образовалось внутри при чтении тех строк. Будто у нее вырвали сердце… Нет, приложила Анна руку к груди, вот же оно. Стучит, разгоняя кровь по жилам. По-прежнему в груди, на своем месте. Только молчит…
— C’est mensonge
, — прошептала тихо, нащупывая через ткань платья кольцо с гранатами. Да разве может быть иначе? Разве можно иначе…?
