Позвольте пригласить вас ступить вместе со мной смело в эпоху Александра I, когда уже отгремели прусские сражения, что принесли славу героев русским офицерам и солдатам, и когда уже заключен Тильзитский мир, что оставил в душах тех же самых офицеров легкий налет разочарования.
Авторы: Марина Струк
едва отыскав одну из туфелек, что сбросила со ступни недавно, качая ногой от скуки. Она, затаив дыхание, наблюдала, как он подходит к ней, стягивая с рук уже запачканные перчатки, а потом берет ее ладони в свои большие и крепкие, подносит к губам.
Короткий и скорее вежливый поцелуй. И она была уверена, что его кровь не струится от этого прикосновения по жилам так же быстро, как и ее. Ведь в голубых глазах, что взглянули на нее, была все та же пустота, что и в деревеньке в смоленских землях империи близ Красного. Ничего не выросло на том пепелище, что устроила Мария когда-то, ни единого ростка…
— …проделали чертовски длинный путь, господа, но эти версты преодолены, — взобравшись на перевернутую бочку, говорил уже порядком захмелевший штаб-ротмистр в мундире гвардейской кавалерии. — Виват, господа! Виват виктории, что мы одержали под Парижем! Вот она — дань нашей сожженной первопрестольной!
Он покачнулся и едва не упал со своей импровизированной ораторской тумбы, не удержи его вовремя товарищи под дружный смех и шутки над его неуклюжестью.
— Виват! — прогремел ответный хор голосов офицеров, что были в палатке в тот час, отмечая перемирие, заключенное уже прошлым днем, судя по тускло сияющим на темном небосводе звездам. Поднялись вверх кубки, а то и простые глиняные кружки, но с дорогим французским вином, что отыскалось в окрестностях для победителей. Поднял свой бокал и Андрей, присоединяясь к этой короткой, но такой эмоциональной речи.
— Улыбнулись бы, Андрей Павлович, а то от вашего лица так тоскливо становится на душе, — усмехнулся стоявший рядом с ним офицер-конногвардеец (Т. е. офицер лейб-гвардии Конного полка). — Будто и не мир получили вовсе.
— Вы бы лучше, чем лицом моим любоваться, придержали бы своего штаб-ротмистра, Александр Иванович, а то поутру выступать парадом, — отозвался Андрей, отпивая вина из бокала. — Какой уж тут ему будет парад! Ему отдохнуть бы…
— Да заснешь в такую ночь! Андрей! Андрей, ты понимаешь, что сие знаменует? — Кузаков приобнял его за плечи, сжал с силой пальцы, дернув при том эполет. — Наполеону скоро конец! Понимаешь? Войне — конец! Домой! Вскорости — домой!
— Я понимаю, — они сдвинули бокалы, тихонько звякнув толстым стеклом. — Пустишь к себе на ночь?
— О чем разговор? Коли тебе по душе моя компания, то добро пожаловать к моему скромному очагу! — ответил ему Кузаков, ротмистр гвардейского Конного полка. Они были знакомы еще со времен похода австрийского похода, ходили в одни атаки при Аустерлице и Фридлянде. Потом в России, правда, их пути несколько разошлись — Андрей вышел в долгосрочный отпуск, а Александр остался в Петербурге, лишь изредка обменивались письмами. И в начале войны снова не довелось увидеться — Кузаков был серьезно ранен под Смоленском и отбыл в свое имение под Ростовом Великим залечивать раны. Потом им довелось встретиться только в Саксонии, куда тот прибыл в свой полк после поправки. И снова пошли бок о бок через сражения к той виктории, что уже так ясно виднелась на горизонте и особенным светом засияла под стенами Парижа.
— Только вот мои условия не таковы, как твои, mon ami, мне приходится делить ночлег с офицерами полка, — Кузаков отпил вина, сосредоточенно глядя на собеседника. — Что, mon ami? Слыхал я, твоя кузина почтила нас своим присутствием. Снова будешь жить у меня? Noblesse oblige, n’est-ce pas? (Дословно, как и желает передать Кузаков — благородство обязывает, не правда ли? (фр.)) Я всегда тебе говорил, даже еще тогда в Петербурге — требования твоей души заведут тебя не той дорогой.
— Laissez, je vous prie (Оставь, прошу тебя (фр.)). Над дураками грешно смеяться, а я везде в дураках, — усмехнулся Андрей.
— Именно! — чуть стукнул его в плечо кулаком Кузаков. — Не пойти в адъютанты, надо же! Ездил бы со штабом нынче. Порох нравится нюхать, верно?
Нет, дело было вовсе не в том, но Андрей не стал возражать своему собеседнику, только улыбнулся уголками губ. Уйти в адъютанты, пусть и в штаб армии? Нет уж. По-прежнему быть среди своих солдат, чувствовать бешеный бег крови в очередной атаке, когда еще неясно, насколько благосклонной будет к нему судьба в тот миг — это ли не лучше для офицера?
— Все равно в полку тебе не остаться, mon ami, — продолжил Кузаков. — Слыхал я давеча от моего знакомца из адъютантов Витгенштейна, что на тебя представление готовят в генерал-майоры. А далее кто ведает, как оно повернется?
— C’est ça, mon ami (Èменно, мой друг! (фр.))! Фортуна имеет переменчивый нрав, как и любая женщина. Никто не ведает, чего она пожелает для тебя следующим днем.
Ему ли не
