Позвольте пригласить вас ступить вместе со мной смело в эпоху Александра I, когда уже отгремели прусские сражения, что принесли славу героев русским офицерам и солдатам, и когда уже заключен Тильзитский мир, что оставил в душах тех же самых офицеров легкий налет разочарования.
Авторы: Марина Струк
в голове строки того письма, хотя он был бы рад забыть о них. Андрей вспомнил, как говорил Анне когда-то, что она лед, который он непременно растопит (разве не может растопить тем жаром, что горел в его груди?). Он только забыл, что лед превращается в воду при том, а кто мог удержать воду в своих ладонях долго? Она просачивается сквозь пальцы, как ни сжимай, все равно ускользает. Так и Анна ускользнула из его рук, как ни пытался он сжать ладони…
Андрей тогда сидел до самого рассвета в одиночестве пустой и темной комнаты на втором этаже одного из трактиров Вильны, слушая, как гуляют офицеры в зале под ним, наблюдая за ярким освещением города, празднующего который день избавление от неприятеля. Только под утро он зажег фитиль свечи и стал писать ответное письмо. Нет, он не стал ей писать о том, как болит его сердце, или что в очередной раз умерла частичка его души с ее письмом, как и тогда, в Милорадово, когда сильнее пули ударило в спину кольцо. Только предельно вежливое письмо в тон ее посланию.
Хотя так много хотелось сказать пусть даже через бумагу. Пусть кольцо будет у нее, у Анны! Пусть лежит в ее доме, так близко к ней! И быть может, когда-нибудь старое пророчество цыганки все же явит свою сущность… Хотя как можно сохранить то, чего нет…? Так пусть хотя бы сохранится та незримая глазу нить, что связывала их доныне — обязательства, заключенные летом в Милорадово между их семьями. И пусть все так и останется, думал Андрей в то время. Пока она связана с ним, хотя бы и не по своему желанию, у него еще есть возможность все переменить по возвращении из этого проклятого похода за французским беглецом и славой освободителей Европы.
В день своего рождения, который был с пышностью отпразднован в Вильно, император Александр великодушно объявил о всеобщей амнистии для жителей литовских и малороссийских губерний, что служили Наполеону во время войны. Тем самым, он позволил вернуться в родные земли военным и гражданским лицам, бежавшим вместе с армией Бонапарта за Неман, на разочарование и огорчение Оленину. Оттого Андрей ничуть не был удивлен, когда прочитал из письма сестры, полученного через пару седмиц после перехода в земли Варшавского герцогства, что Анна спешно разорвала брачный договор между их семьями. Нельзя сказать, что он не ожидал этого, узнав о прощении бывших поданных, ставших врагами на полях сражений. Знать, верно, сильны ее чувства к тому, кто пришел с Наполеоном в Россию.
Но вот ожидать, что ее возможное соединение с Лозинским принесет такую острую боль, никак не мог. От этой боли не было спасения. Представлять, что Анна будет с другим… нет, не думать о том! Днем еще удавалось кое-как занимать голову совсем иным — переходы по рыхлому снегу для кавалерии давались нелегко, хлопоты по размещению на квартиры или разбитию биваков. Но ночами мысли наваливались, душили, давили на грудь тяжелым камнем. Он хотел бы забыть о ней, как когда-то сумел вытеснить из своей груди чувство к Надин. Но в этот раз все было иначе, совсем иначе. Мелькнет ли средь публики на балу светловолосая женская макушка, донесется ли его обоняния схожий запах духов, грянет ли мазурка, призывая офицеров закружить в танце прелестных паненок. И тут же снова кажется, что сжимается теснее ворот мундира, затрудняя дыхание, а потолок и стены давят, вынуждая выйти вон на свежий воздух прочь из залы.
«C’est châtiment de Dieu!» (Это кара Божья! (фр.)), написала тогда к Андрею мать, впервые за несколько лет напрямую обращаясь к нему. «Возмездие на вашу голову, Андрей Павлович, за то, что вы творили с судьбой единоутробного брата! Боль — за ту боль, что чинили вы своим бесстыдством. Вот вам кара за деяния ваши!..» Иного, впрочем, он не ожидал, разворачивая тогда послание от матери. Но не оно ударило так, что он совершил тогда непоправимый, перевернувший все с ног на голову окончательно, как он знал ныне, поступок. Когда самовольно шагнул в те сети, что ставила без устали Мари, следуя за полком Андрея от города к городу, от местечка к местечку, как и обещала когда-то.
Второе письмо от Анны нагнало Андрея у Варшавы. Как и иное неожиданное послание из прошлого, пришедшее вместе со свертком из Петербурга, который прежде он бы так ждал. Ему пришлось тогда перечитать письмо Анны несколько раз. Он совсем не понимал смысл написанного, да к тому же каждый раз сбивался на одной и той же строчке: «…до дня, когда я уеду из этого места, чтобы пойти под венец. Полагаю, сие случится до конца 1813 года». Он читал эти слова и не верил тому, что видели его глаза, не хотел верить.
«Прошу вас, заклинаю, пойдите навстречу в воле моего батюшки, не выказав положенного по сему случаю изумления его решением. В вашей же выгоде получить то, что он предлагает вам. Я же никаких претензий по сему не имею к вам и в будущие
