Позвольте пригласить вас ступить вместе со мной смело в эпоху Александра I, когда уже отгремели прусские сражения, что принесли славу героев русским офицерам и солдатам, и когда уже заключен Тильзитский мир, что оставил в душах тех же самых офицеров легкий налет разочарования.
Авторы: Марина Струк
волен сам править свой путь. А ныне ясно вижу — никак нельзя ему, коли кто-то свыше против. Есть нечто, что никак не простить, Андрей Павлович. Даже тому, кого любишь, не простишь. Так и я — не прощу вам… не смогу. Ни того, что было в вашей жизни, ни того, что могло бы быть… И я никогда не прощу вам, никогда! Меж нами ничего возможного нет и быть не может, кроме препон, что ставит судьба всякий раз. Мне очень жаль, но я никогда не смогу стать вашей…
— Анна, — позвал Андрей ее, но она подняла руку, призывая его молчать, изо всех сил борясь с истерикой, рвущейся из груди.
— Тотчас я прошу вас помолчать! Вы скажете мне, что мы должны… можем… ради будущего, которое возможно. Но мы оба знаем, что всякий раз глядя друг другу в глаза, мы будем вспоминать о том прошлом… и вы никогда…, — тут она не смогла удержаться и развернулась к нему, надеясь уловить хотя бы тень того, что она ошибается, что все еще возможно. — Вы никогда не сможете принять Сашеньку, как я того хочу, верно?
Андрей с минуту молчал, а потом коротко кивнул ей, хороня ее надежды и глупые мечты последних дней.
— Я не буду лгать вам и говорить, что я готов стать этому дитя отцом, — глухо ответил он. — Я просто не сумею… но быть может, со временем… однажды… Дайте лишь возможность, лишь надежду…
— Мне очень жаль, — повторила Анна, отворачиваясь от него к окну. На этот раз голос не дрогнул. Все было решено окончательно. — Я более не принадлежу себе. Я поняла это однажды и ныне не могу изменить ровным счетом ничего. Простите меня, что вынуждена ответить вам отказом. Быть может, когда-нибудь и я прощу себе…. Но по-иному… существенно невозможно. Отныне моя жизнь и вся моя сущность принадлежат лишь одному существу, и это мой мальчик. Только он…
Андрей сильнее сжал ладонь, чувствуя, как больно впиваются в кожу камни на перстне, некогда хранившем для мужчин его рода любовь. Видно, покончено с тем чародейством еще до того, как попало оно ему в руки. Иначе судьба была иная у Олениных — и у отца, и сыновей.
— Прошу вас, уходите! — слезы душили, мешали дышать полной грудью, но показать их Анна не желала. Как и не хотела, чтобы он оставался тут еще хотя бы на миг, которого будет довольно, чтобы она переменилась и предала ради того чувства, что было в ее душе, что умоляло остановиться и передумать. — Уходите же!
Но он не ушел. Вернее, не сразу последовал ее отчаянной просьбе. Сперва положил ладонь на ее плечо, заставляя замереть от сладко-горькой муки, развернул ее к себе лицом и заглянул в ее глаза, полные невыплаканных слез. А потом вдруг взял одну из ее ладоней и приложил к своему лицу, касаясь обжигающе горячо губами и своим дыханием ее кожи. И только после этого мимолетного, но такого долгого для них обоих касания вышел вон, стараясь не споткнуться, не сбиться с шага из-за больной ноги.
Стукнула дверь в передней, после закричал кучер, сидящий на козлах возка. Коротко заржали потревоженные внезапно лошади, и звякнули бубенцы на упряжи. Андрей уезжал из Милорадово. Уходил от нее. И оба знали, что более никогда он не придет сюда с теми же словами. Это был конец. Не тогда они попрощались, военной осенью, в вестибюле усадебного дома, а именно ныне. Ведь тогда у обоих была надежда, а сегодня они оба схоронили ее, бросив собственными руками по горсти земли на ее могилу.
Анна стояла, прислушиваясь, как затихают звуки на дворе перед флигелем. Словно и не было возка перед домом и этого визита, который одновременно поднял ее на небывалую высоту и резко опустил вниз. Как на качелях, которые вешали в парке у тополиной аллеи, и на которых она так любила прежде качаться, так высоко поднимаясь вверх, что у самой перехватывало дыхание, а Пантелеевна и девушки, ходившие за ней, визжали от страха.
— Allons? — тронула ее за плечо встревоженная мадам Элиза. — Что, ma chere? demande en mariage, pas?
— C’est tout le contraire
, — прошептала Анна в ответ, и мадам нахмурилась, недоумевая, что бы это могло означать.
— Я полагала, Андрей Павлович достаточно благородный человек, чтобы делать… э… иного рода, — аккуратно начала мадам Элиза, пытаясь понять, что произошло в этой гостиной. Если бы Анна снова поддалась порыву и снова прогнала Оленина против желаний своего сердца, то уже давно бы выбежала на крыльцо, значит, тут совсем иное. Не мог же он…? О mon Dieu! Не мог же он оскорбить ее девочку недостойным человека чести предложением?!
— Нет, мадам, он все тот же, что и ранее, — ответила устало Анна. — И в то же время не таков, как я полагала. Я думала, он сможет… я надеялась, я помнила его иным. А он не сумел… не понял!
— О mon Dieu, Annette! — воскликнула мадам, хватая ее за плечи,
