Позвольте пригласить вас ступить вместе со мной смело в эпоху Александра I, когда уже отгремели прусские сражения, что принесли славу героев русским офицерам и солдатам, и когда уже заключен Тильзитский мир, что оставил в душах тех же самых офицеров легкий налет разочарования.
Авторы: Марина Струк
разворачивая, чтобы заглянуть в ее бледное на фоне темного бархата платья лицо. — Неужто…?! Ты сызнова поддалась своей идее о том, что…? Ты не сказала ему про Alexander? О! Quelle bêtise!
Ведь ты могла бы…
— Простить? Забыть о том, что случилось? Сделать вид, будто и не было ничего в его жизни? Будто не было той боли? — взвилась тут же Анна, как бывало обычно, едва они касались этой темы. Но в этот раз мадам крепче сжала ее локоть, не давая сорваться с места и убежать к себе, закрыться в тиши спальни, чтобы лелеять свое горе и свою обиду в одиночестве.
— Если вы не позволяете себе простить и принять прошлое, — проговорила четко каждое слово мадам Элиза, больно вдавливая пальцы через бархат платья, но не только этим касанием причиняя боль Анне. — Если вы не желаете этого для себя, отвергаете… tout net
, так отчего же ждете от Андрея Павловича иного?
— L’amour pardonne plus tout!
— воскликнула Анна, повторяя фразу, которую вычитала как-то в одном из французских романов, и которая так легла ей на душу.
— Почаще говорите эту фразу самой себе, — резко ответила мадам, выпуская на волю из своей хватки ее локоть. — Быть может, тогда вы поймете смысл этих слов… И Анна… не я ли повторяла вам, что не все верно, что пишут в романах? Жизнь — не роман. Она не так красива и так хороша. Ее не перечтешь заново, как книгу. А еще — как бы ни желал того, не вырвешь страниц неугодных. Когда-нибудь ты поймешь это, — проговорила она уже в пустой комнате, крепче запахивая шаль на плечах. — Когда-нибудь ты поймешь…
А Анна уже шла быстрым шагом в спаленку Пантелеевны, где та качала Сашеньку на коленях, гладя по спинке, успокаивая плач и отвлекая от боли, мучившей того. Буквально вырвала его из рук нянечки, пытаясь снова найти покой своему израненному сердцу в его детском запахе, утыкаясь носом в его маленькие ладошки.
— Ма! — воскликнул Сашенька, но почему-то сейчас это короткое младенческое слово не принесло благости, а только растревожило Анну. И как она ни прижимала к себе мальчика, так и не успокоилась, все дрожала отчего-то мелко, будто захворавшая. Не было впервые прежней радости, которая вспыхивала в ней при этом коротком возгласе, ушла уверенность в верности своих поступков. И только этот визит нежданный был тому виной. И те слова, произнесенные в тишине гостиной. Те самые, которых она так долго ждала…
Анна долго стояла после у колыбельки младенца, наблюдая его дневной сон, внимательно глядя на каждое движение век или носика. А потом отошла к окну, взглянула на занесенный снегом парк за стеклом и представила, как медленно рассекают белоснежное полотно дороги полозья возка, в котором уезжает Андрей.
Думает ли он о ней в этот миг? О, ей хотелось, чтобы думал! Чтобы каждый раз, когда он будет смотреть на кольцо с гранатами, которое она буквально от сердца оторвала своего нынче утром, Андрей вспоминал тот день в сарае. Каждый миг их короткого счастья.
Что, если она ошиблась, мелькнула мысль в голове. Что, если следовало уступить сердцу, которое кричало принять все, что предлагал Андрей этим утром? Открыть ему правду о происхождении Сашеньки, смириться с тем, что он никогда бы не принял ее с иным дитем… чужим дитем.
И снова кольнуло сердце обидой. А потом вдруг вспомнила, как едва не заплакала прямо там, в гостиной, едва услышала, что у Андрея мог быть ребенок от другой. И впервые за это время усомнилась в своей правоте, которую так тщательно лелеяла, которую взрастила, позволяя мечтам закружить себе голову.
Ах, если бы не было бы войны, подумала Анна, закрывая глаза. Если б ее не случилось, какая жизнь была бы тогда! И она мысленно увидела перед собой то, о чем так часто думала в тишине ночи без сна. Она бы была уже замужем, вестимо, за Андреем, еще на Рождество обвенчались бы в местной церкви (уж она-то настояла бы на том!). И папенькино здравие не ухудшилось бы так резко, и Петруша, ее милый Петруша, был бы жив и здрав, все так же кружил бы головы девушкам… Ах, если б не было войны!
И где-то там, посередине заснеженных просторов с редкими темными проплешинами полей, что лежали вдоль Смоленской дороги, Андрей думал о том же самом, трясясь на неровностях пути в возке. Ах, если бы не было войны и этой проклятой разлуки, столь отменно разрушившей то, что они едва начали выстраивать по кирпичику. Если б не было проклятого поляка, что пусть и мимолетно, как выходило, но вскружил голову Анне!
Нет, он более не корил ее за измену собственному слову, как делал это еще некоторое время назад. Минутные порывы порой несут вслед горечь долгого раскаяния, уж кому бы и не знать,
