Позвольте пригласить вас ступить вместе со мной смело в эпоху Александра I, когда уже отгремели прусские сражения, что принесли славу героев русским офицерам и солдатам, и когда уже заключен Тильзитский мир, что оставил в душах тех же самых офицеров легкий налет разочарования.
Авторы: Марина Струк
и красные от мороза уши. Князь ехал поездом, от которого за версту веяло богатством и властью. Он мог взять любую девицу на выданье, а отчего-то желал только ее. Чтобы так же показывать ее всем желающим, как трофей, который долго не шел в руки, а после сам свалился, как спелый плод, горько усмехнулась Анна, отходя от окна. Князь любил, когда желали то, что принадлежит ему. И любил, чтобы все было только по его желанию. И оттого-то было так тревожно на душе.
Она должна была дать единственно верный ответ на его предложение. Анна знала, что другого выбора у нее нет — вряд ли появится более подходящая для брака кандидатура в будущем. Но разве могла она ответить согласием, когда в ушах по-прежнему звучал совсем иной голос и совсем иные слова? Потому и снова увильнула от ответа так малодушно.
Анна прикусила кончик пера, вспоминая о том визите, снова ощущая ту странную тревогу, что была в ее душе всякий раз, как она думала о необходимости предстоящего брака.
Пенсии брата, которую выхлопотала ей тетушка, не хватало. Фамильные же драгоценности отдавать в заклад было больно, словно с кожей отрывала с ладоней, когда клала на сукно стола ростовщика бархатные футляры. Собственные, подаренные когда-то папенькой или братом, правда, отдавала намного проще. Но все равно было безумно больно смотреть на блеск камней и искусные работы ювелирных дел мастеров, когда в последний раз открывали эти футляры перед тем, как спрятать те в ящики под замок и отсчитать ассигнации.
— Помилуйте, — спорила Анна, кусая губы под креповой вуалью, сгорая от стыда о присутствия в этой лавке ростовщика. — Двадцать пять рублей за серьги с изумрудом! Имейте совесть!
— Не имел бы, не положил бы ныне лишнюю бумажку-с, — отвечал лысоватый ростовщик, пряча ключ от ящиков в карман жилета. — Исключительно-с из уважения к вашей особе, барышня. Нынче ж вон какие времена! Драгоценности не в такой цене, как ранее. Многие с рук-с отдают в заклад. Дела у многих шибко-с пошатнулись вследствие войны с французом. Особенно в наших местах, сами понимаете.
— Но двадцать пять рублей! C’est brigandage!
— вторила ей мадам Элиза, горячась, и Анна сжимала локоть мадам, пытаясь успокоить ту. Нервы несли вслед приступ болезни и далее визит доктора Мантеля, а это лишние расходы, которые были вовсе ни к чему ныне, когда требовалось приобрести столько всего для хозяйства.
Обе горячились от души уже после, в стенах флигеля, вернувшись из Гжатска, но обе знали, что настанет срок, и все равно они поедут в город, в эту лавку, чтобы отдать в заклад очередную вещицу из ларца.
Потому и как-то сжалась мадам Элиза, когда Анна произнесла, прогнав от себя Ивана Фомича:
— Надобно бы мадам Павлишиной писать. Не собирается ли та в город и когда.
Именно мадам Павлишина милостиво подвозила их до Гжатска, куда нечасто, но ездила — то в собор глянуть, не завершили ли ремонт, поправляя деяния французов, то по лавкам пройтись, а то и просто навестить знакомую, проживающую в городе. Иногда их сопровождал и Павел Родионович, от которого Анне с таким трудом удавалось ускользать на городских улочках. Ведь признаваться, что она бывает в лавке ростовщика, было неимоверно стыдно.
Мадам Палившина прислала в ответ записку, что собирается в уезд в субботу, и что будет рада разделить с ними часы пути до города, выражая надежду, что снег еще продержится, не будет рыхлым, затрудняя проезд. И снова Анна придвинула к себе бобик, писать список необходимых покупок в городе. Без многого не обойтись совсем — приближалась Страстная неделя, время подготовки к празднику святому, к первому за последние седмицы не скоромному столу.
Анна раньше любила это суету предпраздничную. К Пасхе начинали готовиться загодя — выбирали тщательно окорок и молочных поросят для столов. Ставили творог для изумительно нежных «пасх» со всевозможными специями, изюмом, цукатами и орехами. Но особенно суетились в пятницу, когда приносили из погреба пасхи, когда выпекали куличи, старательно отделяя господские от холопских, красили яйца сандалом, шелухой луковой, а то и просто завернув в шелковые лоскутки. Как же любила Анна еще с детства наблюдать за этим волшебством, что творила Татьяна в больших медных кастрюлях, кладя в них белые яйца, а вынимая разноцветные! А ныне ж… Ныне все было не так.
И в ту субботу все пошло не так. Небо явно не благоволило к путникам. День выдался довольно теплым, и снег стал рыхлым, а кое-где на дороге даже образовалась распутица. Карета ехала из-за того так медленно, что Анне начало казаться, никогда они не въедут в Гжатск. Вдобавок ко всему мадам Павлишину нещадно укачало — она уже с середины пути жаловалась на мигрень и
