Позвольте пригласить вас ступить вместе со мной смело в эпоху Александра I, когда уже отгремели прусские сражения, что принесли славу героев русским офицерам и солдатам, и когда уже заключен Тильзитский мир, что оставил в душах тех же самых офицеров легкий налет разочарования.
Авторы: Марина Струк
— Вы — чистая душа, вы — дитя… Катерина Петровна…, — он еще что-то говорил тогда, а Катиш слушала и не понимала, почему он начал разговор с упоминания имени Анны. Почему спросил — не с ней ли она нынче была, какова она ныне? Анна, Анна и только Анна. А потом ухо уловило интонацию, с которой он произнес имя невесты. И такое непривычное в его устах… «Аннеля»…
О, как же плакала тогда она в душе, молча глядя на него тогда. На его боль, на его неверие. Читая в его глазах надежду. Он любил совершенно недостойную его любви персону. И ради его счастья… нет, не ради себя, а ради него, Катиш тогда открыла то, что видела сама своими глазами, что так тщательно скрывала от всех и чем так тяготилась до того дня. Она просила, стоя на коленях в образной, как ей следует поступить с этим знанием, кому доверить его. И вот Господь послал ей знак…
— Я рассказала ему все. Все! Слышишь, Анна? О, если бы ты видела его в тот миг! Я думала, он убьет тебя, как убивает обманутый муж в том романе, что мы читали с тобой и Полин тайком, — Катиш умолчала, что сама испугалась в тот же миг, заметив, какие эмоции в тот момент разрывали душу Андрея. Как желваки ходили на скулах лица, придавая ему такой незнакомый вид. «Вы оставите ее ныне?», спросила она тогда несмело и отступила к дверям под его взглядом, а после и вовсе убежала к себе покои, трясясь от страха от того, что увидела в его глазах.
— Мужчины такое не прощают, ma chere. Ведь в то время, когда он проливал кровь, ты ночью, в одной сорочке… И он не простит! Как бы ни таил к тебе склонность. Ты презрела его имя, которое он дал бы тебе, как супруг… слово принятое не сдержала. Он не простит. Оставь все это! Оставь! Мужчина никогда не поведет к венцу порченную!
И замолчала только тогда, когда ладонь Анны ударила ее по лицу, с такой силой, что Катиш даже язык прикусила. Обожгло щеку болью, а во рту тут же появился соленый вкус крови от ранки из прикушенного языка.
— Sortez!
— глухо сказала Анна, глядя на кузину без какого-либо выражения в глазах. Будто и не слышала ее. — Sortez!
А потом устало опустилась в кресло, даже не слыша шагов по лестнице и далее в передней, того громкого стука, с которым захлопнула за собой дверь рыдающая Катиш. Анну трясло мелкой дрожью, несмотря на духоту, что была в комнате, правая ладонь горела неприятным огнем. Она до сих пор не могла поверить в то, что услышала от кузины, от той, с кем делила и кров, и стол, и забавы, и игры… С кем бок о бок практически прошла ее беззаботная юность. Она привыкла видеть в petite cousine безропотного своего пажа, который простил бы забавы своей госпожи, все шутки и упреки. Тихая и скромная Катиш всегда была где-то за спиной у нее и на выездах, и в домашних развлечениях. Незаметная всегда, отводящая глаза от прямого взгляда, некрасиво краснея при том. Кто бы знал, что эта юная и стеснительная девочка может в один прекрасный момент укусить пострашнее последнего ползучего гада?
А Анна грешила, что все сплетни в тот день Андрею передала Мари… Или даже Марья Афанасьевна, за что теперь заливалась краской стыда, сидя перед зеркалом. А это была Катиш, вечно краснеющая от смущения petite cousine….
И снова вспомнила ту ночь в одной из гостиных первого этажа усадебного дома. Те смелые объятия, те поцелуи. Чужую руку на своей груди… И вспомнила весь разговор, который вела с Андреем по возвращении. Отдаться другому, обещавшись одному. Полностью. Уступив честь, которая отныне уже не принадлежала ей одной с тех пор, как на ее руке появилось кольцо. И пусть она прежде была с Андреем… О Боже, даже думать о том, что он мог подумать после рассказа о ее грехопадении, пусть и не совершенном до конца! И все-таки настаивал на совершении брака, на выполнении обещаний, некогда данных…
Через коридор в комнате закричал, пробудившись от дневного сна, Сашенька, требуя к себе внимания, и Анна вспомнила о том, как выдала его за собственного ребенка тогда, перед церковью. Сама открыто назвав сыном, пусть и несколько завуалировано, перед тем, кто доподлинно знал о том, что тогда было меж ней и Лозинским. И снова события былых дней промелькнули в ее голове. Только уже в ином свете… совсем в ином.
— Одеваться бы надобно, — тронула Анну за плечо перепуганная Глаша. Она стучалась несколько минут прежде, чем решилась войти в спальню барышни. И вид той — растерянный, перепуганный — даже с толку сбил горничную. — Вам нездоровится, барышня?
— Что с тобой? — тут уже ладонь мадам Элизы тронула лоб, проверяя на наличие жара, и Анна вдруг поймала эту руку, сжала в волнении, а потом прислонилась к ней щекой, будто пытаясь найти силы. И принять решение, что ей делать далее.
У нее так мало времени и так мало доводов, чтобы опровергнуть все, что сама
