Позвольте пригласить вас ступить вместе со мной смело в эпоху Александра I, когда уже отгремели прусские сражения, что принесли славу героев русским офицерам и солдатам, и когда уже заключен Тильзитский мир, что оставил в душах тех же самых офицеров легкий налет разочарования.
Авторы: Марина Струк
приятность побывать там пусть и по такому случаю. Ведаете ли вы, барышня, как опасались нас парижане? Они-то полагали, что мы отместку разорим их город, до основания разрушим за содеянное с Москвой. Да таков ли русский, чтоб его равнять с теми французскими варварами?
И беседа в дальнейшем потекла в воспоминаниях о разорении Москвы и Смоленской земли, к которой подключились многие, стоявшие или сидевшие в креслах поблизости. Ведь каждому из присутствующих в зале было, что сказать на сей счет. Лишь Анна почти не слушала эти толков, погруженная в свои мысли. Разве ж был у Андрея перстень на пальце? Нет, иначе бы она непременно бы заметила его ранее. Ах нет! Он столь часто был в перчатках… И на прогулках по Милорадово, и тогда, в карете, когда возвращались с Гжатска.
А коли действительно был, чей этот перстень? Ведь то самое кольцо, которое Анна когда-то вручила ему, ныне покоилось на дней колодца на заднем дворе усадьбы. Да и мало оно было для широких пальцев мужских, такое не надеть!
Она настолько была увлечена мыслями об этом перстне, которые не давали покоя, пока танцевали мазурку пары, скользя по паркету залы, что даже когда встала подле клавикордов в соседнем с залой салоне, пыталась найти взглядом пресловутое кольцо на его руке. Совсем забыв, что он в перчатках ныне, согласно случаю. И растерялась, когда подняв взгляд от ладони Андрея, лежащей на спинке кресла, в котором сидела Софи, вдруг встретилась с его взором… Впервые за весь долгий вечер.
— Анна Михайловна, — тихо шепнул Павел Родионович, аккомпанирующий ей за клавикордами, и она вздрогнула от этого резкого шепота. И растерялась, не узнавая музыку, не понимая, когда ей надобно вступить, совсем забыла, что в последний день переменила арию для исполнения. Оглянулась тут же на Павлишина и тот губами ей прошептал: «Sposa»
, подавая знак для начала пения кивком головы.
Sposa. Любимая ария из итальянской оперы ее деда и, как говорил Михаил Львович, матери Анны, которую еще при покойном графом Туманине ставили на сцене домашнего театра. Граф привез из Венеции не только ноты и либретто на итальянском языке, но и исполнительницу этой арии, прельстившись ее красой и голосом. Поговаривали, она жила в том самом флигеле, который ныне занимала Анна…
Именно эту арию она выбрала для исполнения, зная от Софи, что Андрей говорит без особого труда на итальянском языке, который не был столь широко распространен в их среде, как французский. Только для него Анна пела ныне, казалось, выпуская слова, летящие под расписной потолок салона, из самой души, наполняла особым смыслом каждое из них. И боялась на него взглянуть, понимая, что не сдержит слез, что уже намечались в ней…
— … fida, son oltraggiata…
, — голос даже дрогнул, когда выводил эти слова. И после, когда после очередных пропетых строк, приступила к тем самым, что ныне шли от сердца. — E pure egli è il mio cor… il mio sposo… il mio amor… la mia speranza
.
Анна не думала сейчас ни о чем, кроме того, кому пела эти слова. Ни о том, что пару раз не взяла нужных высоких нот, ведь пела совсем без предварительной подготовки, после трехлетнего молчания. Ни о том, как иногда не хватало воздуха из-за слез, душивших ее. Особенно, когда она в финале арии все же отважилась перевести взгляд с восторженных, равнодушных или отстраненно-вежливых, но таких чужих лиц на единственное родное ей сейчас. Когда заметила знакомые тепло и нежность в глазах…
— … il mio sposo… il mio amor… la mia speranza…
Эти слова еще долго отдавались в ней странным эхом, будто оставшимся после окончания пения, когда гром аплодисментов разорвал тишину, в которой раздавался ее голос и звук клавикордов. Кажется, ей что-то говорили, когда она встала подле тетушки после исполнения. Она не слышала ничего из этих восхищенных реплик, лишь молча улыбаясь подавала руку для целования по разрешению Веры Александровны, с трудом стянув узкую перчатку.
Только один поцелуй из тех печатью лег на ладонь Анны. Когда губы Андрея коснулись ее вежливым поцелуем. И только за это Анна была готова благодарить того восторженного офицера, который настоял на целовании руки той, что «усладила ныне не только глаза своей прелестью, но и уши — своим дивным голосом». Андрей проговорил положенные по случаю слова благодарности, а потом что-то на итальянском, и Анна пожалела, что не знает совсем этого языка. Ведь при этом большой палец его скользнул по внутренней стороне ее ладони, вызывая тем самым знакомый огонь в крови. И она только улыбнулась в ответ, нервно и криво, опасаясь, что Вера Александровна, внимательно
