Позвольте пригласить вас ступить вместе со мной смело в эпоху Александра I, когда уже отгремели прусские сражения, что принесли славу героев русским офицерам и солдатам, и когда уже заключен Тильзитский мир, что оставил в душах тех же самых офицеров легкий налет разочарования.
Авторы: Марина Струк
взглядом строчки на французском. «Plaisir d’amour ne dure qu un moment, chagrin d’amour dure toute la vie»
…
— Я не заслужила твою любовь, — это были первые слова, которые услышал Андрей, ступив в спальню. Анна стояла у распахнутого окна в парк, и недавно набравшаяся силы луны ласково освещала ее силуэт своим ровным светом.
— Любовь нельзя заслужить, моя милая, — мягко ответил Андрей, подходя к ней и запуская пальцы в ее распущенные волосы. От души наслаждаясь тем, что видел сейчас в устремленных на него глазах. — Никому под силу понять природу этого чувства. Оно либо есть, либо его нет… И оно не выбирает предмета по каким-то признакам.
— Но его можно разрушить, это чувство. Как и все на этом свете, любовь может быть разрушаема под гнетом тяжести ошибок, лжи, предательства, — возразила Анна.
— Быть может. Но все это только ранит, как во время боя. Главное, вовремя остановить течение, не давая крови уйти до самой последней капли.
Они недолго помолчали, словно не зная, что сказать друг другу после тех слов, что уже прозвучали в этой комнате. А потом Андрей улыбнулся, глядя по-прежнему в ее широко распахнутые глаза.
— Я вспомнил, как однажды летом мы в точности стояли у распахнутого окна. Ты помнишь? Тогда в кожу мне впился острый шип, что с роз на шпалерах был. Ты доставала этот шип иглой, а я смотрел на твою голову, склоненную над моей ладонью, на твои локоны и чувствовал, что нет для меня места благостнее, чем тут, подле тебя. Именно в тот момент я понял, что полюбил, и эта любовь вошла так глубоко в мое сердце, что ничто не способно извлечь ее. И как бы надежно я не хоронил ее от всех и от себя, она никогда не оставит меня. И все, что я делал, что буду делать — только для тебя, моя милая. Для тебя и ради тебя… Лишь бы ты позволила мне это.
И Анна не выдержала — приникла к нему, крепко обхватывая его широкую талию руками, цепляясь в его мундир. Она не заслужила такой любви, в которую он нежно закутывал ее. Той заботы, которую ощущала от него. С ним она могла быть слабой и беззащитной, зная, что есть человек, который в любом испытании подставит свою руку и не даст ей упасть, даже в ущерб самому себе.
— Я не должна была молчать ныне, когда они все шептались о тебе, — тихо проговорила Анна. — Это ведь моя вина в том, что мы едва не упали там, в зале… Теперь они все будут толковать о тебе, что ты неловок, что ты…
Произнести слово «калека» она, верно, никогда не сможет. И сейчас не смогла — так и не произнесла его в тишине комнаты.
— Не думай о том, моя милая. И потом — разве я не виновен в том, что произошло? Я вывел тебя на паркет, я держал тебя в руках своих.
— Но оступилась я, — она подняла голову, чуть отстраняясь от него, ослабляя объятие. Взглянула в его глаза, надеясь на то, что Андрей прочитает в ее взоре то, что, может статься, она не сумеет сказать или объяснить причину произнесенной некогда лжи.
— Я обманула тебя. Ты, верно, ведаешь о том уже. Я лгала, когда говорила, что Сашенька — мой сын, прижитый от Лозинского, — Анна всегда страшилась признаваться. Особенно в своих промахах или оступках. Ей казалось, что признание собственной вины унижает ее достоинство, а прощение мнилось признаком слабости. Но сейчас, как и тогда ночью, которую они провели вместе, слова сорвались с губ без лишних усилий.
— Я не должна была позволять тебе думать так, не должна была поддерживать эту ложь. Я сама не могу понять, для чего поступала так. Но более не могу понять, почему молчала все эти дни. Нет, могу… Я боялась. Боялась, что возненавидишь меня за эту ложь. Ведь ее было столько меж нами, что при мысли об этом…, — Анна на миг умолкла, чувствуя, как от стыда загорелись щеки. — Сперва я умолчала, потому что все эти толки… и видеть в твоих глазах то, что порой видела в прочих. Знать, что ты можешь презирать меня и дитя. Особенно Сашу. Но больше всего хотелось, чтобы ты принял меня и такую… без копейки за душой, в одной рубахе, с прижитым дитем на руках. Хотелось, чтобы любил и такую… ведь все они отвернулись. Все шептались за спиной, переводили порой на иную сторону улиц Гжатска при встрече девиц… Мне было важно, чтобы ты принял меня такой… Для меня это было как основное признание того, что все прощено. Что все былые мои ошибки — в прошлом и только. Мадам говорила, что я жду невозможного. И мне самой порой казалось, что это никогда не случится. Но мне так хотелось… чтобы любили меня не за красоту, не за иные какие-то достоинства. А именно такую! Как и чтобы видел не то, что перед глазами остальных, а иное… то, что глубоко внутри. Душу мою чтобы видел. О том мечтала, когда сидела в круге поклонников, когда шутя играла их влюбленностями, их страстями. Все они видели только то, что показывала. И только ты видел
